В плену
Происходит явление самоуничтожения тьмы.
О зиме шумели осенние ветры. С каждым днём морозы усиливались. И ещё холоднее становились на душе у людей от печальных вестей с фронта.
В общем, Украина в преддверье зимы оказалась в кризисном положении. Война оставила многих жителей без крова, света, тепла, продовольствия и теплой одежи.
Братья Меняйло, попавшие в плен к фашистам, простудились и сильно кашляли. Основное их занятие в неволе – собирать трупы на поле брани. Как нацики сбегают в контратаку, так все поле усеяно мертвецами.
Оружия им, конечно, не давали, а кацапы в них не стреляли, уважая труд скорбный.
Ночью после вчерашнего боя выпал снег, прикрыв тела и превратив их в какие-то неопределённые темные очертания. Обломки металла остались от американского орудия. Из-под них торчат ноги в берцах.
Братья потянули, и на снегу показался окостеневший труп. Обгоревшее лицо – словно вырезано из черного дерева. Губы застыли в последнем крике, нос вытянулся, веки закрывали глаза. Каменный ужас на чертах. В виске зияла круглая дырка. Под ней запеклась кровь.
Наверное, он не сразу умер от этой раны. Видимо, метался от боли,, заживо сгорая. Эта не смерть, а ад на земле. На обгоревшем теле теперь невозможно было отличить кожу от одежды. На одной из ног случился открытый перелом, а может, эту кость осколком перебило – она торчала, закопченная.
С дерева, одиноко ютившегося над траншеей, взлетела ворона. Она, тяжело махая крыльями, опустилась на ком тряпья под кустом. Наклонила голову, всмотрелась, клюнула и взлетела – каркая, словно ругаясь,
Василь махнул на неё рукой:
- Кыш, поганая!
Птица опустилась на засыпанную снегом человеческую фигуру.
Меняйло слепил ком снега и запустил в ворону.
- Кыш!
Падальщица лениво перелетела на прежнее место на дереве.
Братья терпели и исполняли все, что им приказывали. Лишь в душах запекалась черная кровь ненависти.
Москали напирали, нацики гибли бестолково. Братья смотрели на то без сочувствия. В сердцах их не было места жалости. Они посочувствовали, лишь когда в плен к нацикам попал российский солдат.
Его раздели и босиком погнали по снегу. Натравили собак и хохотали.
Пленные украинцы мрачно смотрели на пленного москаля. Вот так, собачьими клыками учат кацапов украинские солдаты.
Россиянин упал и снова поднялся. Откуда у него брались силы?
Меняйло теперь знали откуда. От ненависти к фашистам!
Собственно, пленный уже ничего не чувствовал. Тело истекало кровью, падало, отбивалось и ползло по снегу. А нацики орали во все горло, потому что им хотелось жестоких зрелищ.
В конце концов, собаки задрали парня и насытились его плотью.
А жизнь фронтовая продолжалась….
В межсезонье погода меняется молниеносно. Стеклянная прозрачность неба заволоклась серой дымкой, ветер усилился, поднимая в поле крутые бичи снега, которыми хлесталось вся и всё.
Издали, из засыпанной снегом равнины нарастал непонятный шум.
- Что это?
Меняйло остановились, прислушиваясь. Шум усиливался, рос и вдруг обрушился на фронтовые позиции протяжным воем. Деревья закачались стволами, затрепетали голыми ветками. Ветер поднимал с земли сыпкий снег, закручивал его в вихри – засыпая вся и всё, непрестанно менял направление.
- Ну и погодка! В такую метель не увидишь ничего. Пора заканчивать нашу бодягу.
Братья загрузили на санки очередное мертвое тело и поволоклись к блиндажу ВСУшников – тупых, вшивых, обмороженных, слабеющих с каждым днем.
Перед пленными в землянке поставили чугунок картошки «в мундирах».
- Опять мороженная, - печально посетовал Василь.
- На большее вы не заработали, - сказал один нацик и оскалил гнилые, почерневшие зубы.
Сашко не стерпел и выматерился вслух.
Нацик взял американский карабин и прицелился в него.
Василь кинулся вперед, заслоняя собой брата. Он широко распростер руки и впился глазами в горящие бешенством зенки фашиста.
- Ну-ну, - захрюкал солдат, и дуло винтовки ткнулось Василю в грудь. – Если хочешь, тебя пристрелю.
Вдруг Сашку пришло в голову – отнять карабин у фашиста и перестрелять всех присутствующих. Даже руки затряслись от возбуждения!
Нацик лыбился, скаля испорченные зубы. Ему понравилась эта игра. Страх в глазах пленных вдохновлял его. .
Но на солдата прикрикнул начальник, взбешенный утренней неудачей на поле боя, и тот отстал от пленных.
Братья поели картошки «в мундирах», залезли под нары и прижались друг к другу. Но не уснули, а думали думы.
Десять дней они в плену. Десять дней унижений, невыносимых страданий. Им казалось, что они не выдержат – однажды вырвут у фашистов оружие и перестреляют, кого успеют, перед тем, как погибнуть героически.
Хотя, умереть в плену легко можно и без героики. Но смерть сама собой не приходит. Не так-то просто умертвить себя одной мыслью о ней. Короче, никакой надежды на это нет. И почему-то хотелось жить.
Братья лежали, не спали, шептались.
- Вот бы кацапы сейчас напали.
- Может, придут. Может, дождемся.
- Думаешь, придут.?
- А может, и так. Поскорей бы только!
Братья мечтали – вот-вот сейчас откроется дверь, и напуганные нацики побегут в метель.
- А нас не прихлопнут?
- Об этом не беспокойся, пусть только придут.
- Ты так говоришь, будто они уже у дверей блиндажа.
- А может, и вправду тут? За такой вьюгой и не услышишь.
- Может, и вправду, - согласился Сашко и стиснул пальцы в кулак так, что они хрустнули.
Братья мечтают о москалях. Им дела нет, что вся украинская земля изнасилована, опозорена, оплевана и растоптана... Города обращены в развалины, и ветер разносит пепел селений. Валяются непогребенными трупы жителей Незалежной. Земля насквозь пропитана кровью, залита слезами.
Но наступит день, и освобожденная пашня снова запарит под теплым солнцем. Свободными волнами покатится Днепр, разломав оковы льда. Вешние воды омоют землю. Пропитанный кровью чернозем даст урожай. Необъятным морем заколосятся зерновые просторы. Вскинутся к небу, озарятся подсолнухи. Зацветут на бахчах овощи. Плодородная земля снова одарит людей богатством.
Невольный стон вырвался из груди Сашка.
Над крышей землянки выл ветер. Его было слышно через накат толстых бревен.
Василь вздохнул:
- Ветер как свищет…
- Говорят, что в такое время смерть бродит по белу свету, – сказал Сашко.
- А что ж, и правду говорят, - глухо подтвердил Василь. – Ходит она с косой по нашей земле, косит людей в ряды…. Успевай сгребать да копнить.
Братья примолкли, словно в завываниях метели пытались услышать неторопкие шаги смерти.
- Теперь две безносых бродят в поле, - заметил Сашко.
- Как это две?
- Известно две…. Одна нациков караулит, другая кацапов стережет.
- А какая же нас?
- Не торопись, брат, помирать. Не просто в плену выживать. Самое главное – держись за жизнь, не уступай. Самое главное – молчи, когда надо молчать. Чтобы словечка из тебя выжать не могли. Самое главное – верь, что это когда-нибудь все кончится, и нацики получат свое: ни один отсюда не уйдет живым. А мы останемся. И земля наша останется. И народ останется, который живет на этой земле.
- Эх, губят фашисты украинский народ…. Но придет время, придет…
- Но мы, брат, обязательно выживем и заживем богаче, чем жили…
Сашко вздохнул.
- Очень хочется посмотреть, как Зеленский будет корчиться на виселице в Киеве. И поставить надо ту шибеницу на горе у Днепра. Проплывет теплоход – привет подлецу! Пройдет пешеход – салют мерзавцу! То-то любо глазам и душе!
- Уж лучше руками удавить гада, в землю закопать и сравнять – чтобы ни следа не осталось от этой мрази.
Василь вздохнул.
- Народ-то у нас больно мягкий, ох, мягкий народ украинский… Сегодня озлится, а завтра забудет. Не умеет наш народ носить долго злобу в сердце.
- Ну, не скажи. Добрый-то добрый, а как возьмет его жизнь за печенку – как тут забыть? Разве такое забудешь?
Наступило молчание.
Вокруг все спали. Свеча мигала в спертом, тяжелом воздухе. Время от времени кто-то всхрапывал или вскрикивал во сне.
- Пить хочется, - шепнул Василь.
- А ты не думай об этом, - сурово посоветовал старший брат. – Нас же предупредили – кто вылезет из-под нар без их разрешения, сразу пулю в лоб. Хоть в штаны по нужде ходи.
- Ночь бесконечно тянется…
- Утро скоро.
- Вот думаю, как ты жил прежде – жена, работа… Других радостей ты не видел, брат. А я, сидя в тюрьме, будто весь мир поведал. Есть такая страна – Уркагания. Живут там урки. И я там был.
- Жрать хочешь? – спросил Сашко.
- Как из ружья! – признался Василь.
- Телок ты, - с сочувствием сказал старший брат. – Жизни не знаешь, не понимаешь. Что видел ты в своей тюрьме?
Вьюга выла, а людям казалось – это смерть хохочет над их страхами. Люди слышали её даже во сне, пересчитывающую их костлявыми пальцами.
Кто спал, кто не спал в блиндаже – всем казалось, что-то страшное притаилось в темноте. Кто храпел, посвистывая носом, кто-то бормотал во сне…. Но всем без исключения снились кошмары, предсказывая скорую смерть.
А братья спорили за жизнь…
Меняйло думали с мстительной радостью – скоро фашистам капец. Вот придут кацапы, зайдут прямо в блиндаж и выгонят их на мороз. И глаза их в темноте светятся сейчас не холодной ненавистью и презрением, как всегда, а горят торжеством – будто свершилась месть!.
Ночь, между тем, за середину пошла. Вьюга всё злится.
Василь:
- Вздремнуть что ли?
- Спи. Завтра новый день будет.
Младший Меняйло закрыл глаза. Но и за прикрытыми веками лежали, стояли, качаясь под ветром, ходили по полю убитые люди. Н думал он, что никогда не забудет этой проклятой жизни…
На следующий день та же работа, только пейзаж поменялся в округе – местами сугробы намело выше головы, а где-то снег до голой земли выдуло.
Василь провалился по самые плечи, пойдя по гребню белого бархана, испугался, закричал:
- Сашко! Сашко!
- Не ори – кацапов разбудишь. Попробуй выбраться сам.
- Не могу – увяз. Помоги, брат.
- Карабкайся, как можешь – я сейчас.
- Найди веревку. Сам на сугроб не лазь, а то тоже провалишься – нас-то никто вытаскивать не будет. Скорей, же!
Он уже с головой ушел в бархан, пытаясь выбраться.
Не увидев над сугробом брата, Сашко испугался.
- Василь! Василь!
Он пополз на гребень, боясь провалиться. В снеговую яму, в которой увяз младший Меняло, старший опустил ремень, намотанный на кисть руки.
- Хватайся. Тянись наверх.
Ему самому было очень трудно, тащить застрявшего брата из сугроба наверх.
Василь хрипло дышал, будто бежал, карабкаясь в плотном снегу.
Сашко подсказал:
- Упрись ногами, передохнем немного, а то не вытяну.
- А я о кацапах все думаю – вот бы пришли сейчас…
За возню в сугробе без результатов работы пленных мстительные фашисты оставили без ужина.
Вьюга совсем утихла. Солнце заходило, расцвечивая небо всеми красками зори. Оно быстро темнело, тени сгущались и не успел еще померкнуть горизонт, как взошел месяц – холодный и серебристый, как лед – и отправился в свое межзвездное плавание. Свет заката перелился в свет ночного светила…
Внезапно на позициях ВСУ закипела стрельба.
Российские разведчики, невидимые в белых халатах, подкрались к самым окопам и блиндажам, к замаскированной батареи, где темные стволы орудий четко выделялись на фоне снега.
Три нацика, разговаривая вполголоса, сидели кучком. Вдоль батареи ходил часовой. Снег монотонно скрипел под ногами.
Подкравшийся диверсант выскочил из траншеи и внезапным прыжком налетел на нацика. Они покатились в снег. Часовой был убит ножом, но шум их возни услышали остальные караульные. Началась пальба.
Уничтожив орудия гранатами, по траншеям и оврагу разведчики отошли к своим.
Другая разведгруппа в поисках штаба ворвалась в блиндаж, где под нарами спали братья Меняйло. Спящих ВСУшников захватили врасплох. Нацики в испуге вскакивали, хватали оружие и погибали от автоматных очередей.
Когда в блиндаже совсем стихло, братья вылезли из-под нар. Разведчики исчезли, на полу валялись трупы нациков…
- Ну-ка, Василь, помоги мне выкинуть из землянки эту падаль.
И они вдвоем принялись таскать мертвецов из блиндажа. Тяжело дыша, тянули их за ноги.
Выстрелы на позициях разом стихли. Разведчики, выполнив задание, ушли за линию фронта. Нацики в панике разбежались – кто куда. Прошли штурмовки, которым почти без выстрелов достались вражеские позиции.
Небо уже бледнело. Месяц в радужном ободе таял в вышине. Воздух сливался в бездонную голубизну.
На позициях раздавалась русская речь. Она звенела в чистейшей лазури, не тревожимой ни малейшим дуновением ветерка. Выстрелы умолкли – теперь можно было говорить.
В штабном блиндаже шел допрос пленных. Они стояли толпой и тряслись – худые, оборванные, в нарывах, в зловонных, гниющих болячках. Вши их ели, и они беспрерывно чесались.
Никто братьев Меняйло не искал и не трогал в их блиндаже – никому они были не нужны, и они, осмелев, заговорили меж собой так.
- Может, самим пойти сдаться? Глядишь – покормят.
- Допрос допросом, а потом уж обязательно пулю в лоб.
- Пленным-то? Кто ж пленных кончает?
Василя словно ножом кольнули.
- А что они с нами делали? Мне их в руки – я бы в смоле сварил, кожу с живых содрал…
Василь вздохнул.
- Ничего не попишешь – военный закон.
- Военный закон для нормальных бойцов, а эти-то – нацики вшивые.
Старший брат не ответил. Он и сам думал так же.
Посидят в тылу, наедят рожи и поедут домой, обмененные.
Сашко подвел черту рассуждениям:
- Сиди смирно, не дергайся – в плен попасть всегда успеем.
Вдруг в звенящий воздух, в чистую лазурь неба ворвался перекатывающийся вдали грохот.
- Что это?
Грохот повторился, оглушительный, гудящий. Горизонт загремел пальбой. По краям неба перекатывалось долгое эхо.
Видать не все нацики разбежались да посдавались в плен – где-то кипел нешуточный бой.
Отправив пленных в тыл, наскоро пообедав горячей кашей, штурмовки двинулись вперед на запад – где Украина в крови и пламени. .
Никем не замеченные братья Меняйло остались на разгромленных позициях ВСУ.
Кацапы ушли вперед, подгоняя ВСУ в сторону Киева.
Братья отсиделись в блиндаже, а как обезлюдило на позициях, решили ближе к дому пробираться. В сердце огоньком горела радость – они на свободе!
Меняйло запыхались, снова бредя по грязи – пасмурное небо нагнало оттепель. В мертвенном свете неба лица казались старыми и помятыми. Брови были нахмурены, губы болезненно кривились навстречу резкому ветру и редким, но пронзительным, колючим каплям дождя. Было холодно.
А война уходила вперед. И грохот орудий доносился издали – все в одном направлении.
С величайшей тревогой в сердцах братья всматривались в горизонт, с трудом переставляя одеревеневшие ноги. Шли не торопясь. Но Василь брел нервно – дергался, озирался, кривя губы.
- Что с нами будет?
- Не знаю. К кому попадем, то и будет.
И до того изголодались, что завидев село, скрываться не стали.
Военных в деревушке не было, но жизнь кипела.
- Кто такие? – спросил строго мужик, до самых глаз заросший черной окладистой бородой. – Документы имеются?
- Не-а, - Василь покачал головой. – Из плена едем.
- А у вас? – спросил бородатый у Сашка.
Тот мотнул головой, отрицая.
- Ну, парни, что же с вами делать? Голодные?
- Как волки!
Тут же на стол сообразили ржавую селедку с ржаным хлебом, чуть позже парящий кипятком закопченный чайник.
- Ешьте, - пригласил к столу бородатый.
Потом мужик принес чью-то одежду и обувь по сезону.
- Одевайтесь. И не сомневайтесь – владелец все этого барахла в Киев подался. Берите, не сомневайтесь…
И ещё рассказал:
- Нацики, отступая, нас предателями называли. Хотели пострелять. Бог миловал – кацапы нагрянули.… Берите, берите…
Короткий зимний день угасал. Заходящее солнце окрасило горизонт в бурый цвет.
Братья, поеживаясь от пронизывающего ветра, шагали по дороге на железнодорожную станцию, как подсказали им в селе. Был и вокзал, и народ на перроне, и, кажется, ждали прибытия поезда.
Непонятно, кому станция сейчас принадлежала, только по перрону прошли в камуфляже воины российской армии патрулем. Солдаты подозрительно оглядели братьев, но останавливать не стали.
Внимание привлекли два, по всем приметам, уркагана – один из которых показался Василю давним знакомым.
Гоп стопники приставали к пожилой паре.
- Какая встреча! Ты, сыскарь, помнишь меня?
- Узнаю, - отозвался мужчина. – Вор в законе Берендей. Так?
- Он самый. Петро, возьми у бабы сумочку – ей тяжело её держать.
- Что вы? – удивилась женщина. – Совсем, напротив.
- Соня, отдай, - приказал мужчина. - Все равно отберут. Это бандиты.
Василь кинулся к ним навстречу:
- Берендей, ты меня узнаешь?
Вор попятился, не узнав.
- Петро, шлепни сучонка.
В руке бандита сверкнул нож.
Сашко опередил – пнул его в пах со всей силы.
Петро, охнув, согнулся и упал с перрона прямо на рельсы.
Вор в законе повернулся и бросился прочь.
- Уйдет!
- Да бог с ним, - махнул рукой мужчина. – У него может быть пистолет.
- А с этим что? – Василь посмотрел на Петра.
Из-за угла вокзала показался патруль.
- Стоять на месте! Руки вверх!
Один спрыгнул на рельсы, осмотрел Петра.
- Этот готов.
Собралась толпа свидетелей.
Потерпевший мужчина объяснил:
- На нас напали бандиты, а эти парни нас защитили.
- Кто убил?
- Я, - отозвался Сашко. – Так получилось. Я не хотел.
- Пойдемте с нами.
- Бандит был с ножом, - сказали из толпы.
- Ну раз такое дело, - старший патруля улыбнулся. - Свободен.
Солдаты российской армии подняли труп на перрон.
Толпа разошлась...
Спасенная от бандитов пара пригласила братьев к себе домой.
- Русские пришли, - уверенно сказал мужчина, которого, кстати, звали Игнат Сергеевич. – Теперь по-новому будем жить.
В городке, уцелевшем от бомбежек и артобстрелов, остались многте жители, но участились случаи разбойных нападений. Фронт укатил дальше. Местная власть ещё не утвердилась. Криминальный элемент развернулся во всю прыть. С обнаглевшими бандитами каждый справлялся своими силами.
И становился им каждый сам. Лишь только почует запах добычи – всё, готов преступить закон и порядок, только бы набить свой карман.
Вот и Игнат Сергеевич Афиногенов, бывший сотрудник уголовного розыска, выпив по стопке с братьями водки, тут же воспылал к ним любовью и доверием. Предложил:
- Дело есть на миллион! И не в наших гривнах, а в инвалюте. Ну? Хлопот-то всего – пострелять отбившихся от стада коров.
- Коров-то на что? – спросил Василь.
- Коров – это образно. В бывший колхозный коровник машина упрятана, а в нкй груз бесценный. Возьмем – и поделим. Нужные смелые парни – такие, как вы.
Братьев не надо долго упрашивать.
Афиногенов пристроил гостей на ночь в пустующую квартиру по соседству. Это было унылое холостяцкое жилье. Пахло пылью, застарелым потом – в углу, на газете, лежало сваленное белье – и чем-то ешё, неуловимым и мерзким.
Растянувшись на пыльном диване, Василь:
- Значит, бандитами снова станем?
- Кто его знает… Привыкать что ли?
Младший брат, закинув руки за голову, размечтался:
- Разбогатеем и уедем далеко за границу. В Монте-Карло, например. Подальше от этой вонючей страны и проклятой войны. Купим виллу и заживем… В рулетку будем по вечерам играть.
- Ты ему веришь, этому бывшему сыскарю?
- А зачем ему врать? Другой вопрос – станет ли он делиться, когда деньги захватит? Но тут надо держать ухо востро. Честных людей не бывает на свете – либо он нас ухлопает, либо мы его.
- Дай бог нашему теляти волка заломати, - сказал Сашко с усмешкой.
- Ничего. Мы сидевшие, мы заломаем… Ты что, не веришь?
- Скорее кот собаку полюбит, чем мы с тобой станем богатыми.
- Как бы сказать… Он сыскарь образованный, а я шпана… Но когда дело дойдет до дележа, я выстрелю первым. Вот увидишь.
- Ну, ты, положим, выстрелишь первым, - улыбнулся Сашко. – А что с валютой будешь делать? Знаешь, как её употребить?
- А что – тяму не хватит?
- Сначала надо валюты надыбать. Путанный он какой-то, сыскарь этот – одни узлы…
Наутро Афиногенов заглянул к парням – еды принес.
- Как она, ничего? – Имелась в втду, конечно, жизнь.
Сашко понял и ответил:
- Течёт, чего ей сделается. Проходи, начальник. Чайку?
- Нет, спасибо, - засмеялся Игнат Сергеевич. – А вы вчерашний чай пьете?
- На водку денег не хватает, - развел руками Василь.
Сашко:
- Когда на дело?
- Не терпится? Оружие нужно достать.
- Проблема?
- Вы битые, умные – вот и займитесь.
Афиногенов ушел, а Меняйло задумались.
Уже днем бывший сыскарь зашел в забегаловку.
Под потолком кольцами вился сизый сигаретный дым, слышалось пьяное пение. Афиногенов нашел кого надо – парня с золотыми зубами.
- Что, Босой, не пора ли обуться?
- А ты никак скок надыбал – поделиться пришел?
- Угадал, - снисходительно ответил бывший сыскарь.
- Тогда заходи, - парень приходил гостя в отдельную комнату.
Там за столом шестеро урок играли в кости.
- Бог с помощь, - поздоровался Игнат Сергеевич.
- Бывшим начальникам наше с кисточкой, - отозвались из-за стола. – С чем пришел, уважаемый? Дело есть?
- Есть, - сказал Афиногенов. – Только «мокрухой» пахнет. А мне на «мокруху» западло…
- Знаем. Возьми в долю, что надо – сделаем и поделим.
- А можно ли верить менту бывшему, - спросил один из игроков. - Может, его на правило поставить надо?
- Я те поставлю! – нашелся старший за столом. – Вы все бакланы против него. Давай, Афиногеныч, говори.
- В котел москалей попала фура с Запада. Пока прячется, но кацапы её не упустят – найдут со временем.
- А там рыжьё?
- Считай, валюта. Но за кордоном, здесь – одна требуха.
- Ты толком-то обскажи, что почем?
- Короче, ездила фура с крестами красными вдоль линии фронта, собирала раненных, вырезала органы и морозила на продажу. За кордоном они в цене. Кацапы поперли, и фура эта попала в оеружение. Пока прячется, но вырваться не сможет. Мое предложение – «фурщиков» пострелять, требуху забрать, связаться с покупателями на Западе и продать.
- Похоже на правду, но копотно – найди покупателя, отвези им товар. А москали тут как тут – и кровь, и хлопоты будут напрасными.
- Риск, конечно, есть и не малый, но добыча все оправдает. Справитесь?
Атаман проникновенно сказал:
- Слово урки – закон! Век свободы не видать, если обманем.
Вечером Афиногенов говорил уже братьям:
- Как «врачей» прикончат .– всем аминь. Не люблю я с блатными дела иметь. И добычу делить. Справитесь?
- Постараемся, - пробурчал Сашко.
Потом младший выговаривал старшему:
- А хитрый этот, Игнат Сергеевич – и черта при случае сумеет оставить с носом.
Сашко не ответил и долго молчал.
- Претит ему общение с преступным миром – зачем же связывается? Неужели так трудно собрать честных людей?
- Честных людей на подлое дело?
- Не забывай, братишка, война идёт. Придется идти и «мочить» блатных.
- А давай всё бросим! Кто нас здесь держит? Мы на свободе. Я вдруг понял весь смысл жизни. Тебе объяснить?
- В самом деле? Ты понял Канта, Гегеля, Спинозу и даже Марка Аврелия. Они, кстати, так и не выяснили, зачем жили. А ты радуйся!
- А я радуюсь! Давай все бросим, уедем в деревню. Корову заведем, кур, гусей… землю будем пахать, по ржи босиком походим… Красота!
- У тебя не получится.
- Это почему же? – обиженно спросил Василь. – Предки наши были крестьяне.
- Вор ты и не любишь работать. Никуда я с тобой не поеду.
- Уеду один, - упрямо сказал младший брат.
- Нет! – Сашко глубоко вздохнул. – Ты никуда от меня не уедешь. Ни от меня, ни от дела, нами затеянного…
В дверь постучали. На пороге появился Афиногенов.
- Это куда же собрались? Как это понимать?
- Да вот, - Меняйло – старший презрительно кивнул на брата. – Василь в село собирается – честно жить: хлеб растить, коров доить…
Бывший сыскарь в упор посмотрел на молодого:
- Хабар возьмем, и езжай куда хочешь.
- А закон? Неужто по боку?
- Все суета сует и томление духа. Реальностью надо жить.
И Василь, тут же «переобувшись», махнул рукой, что, вероятно, должно было означать – пропадай, моя телега: все сметено могучим ураганом! А сказал:
- Всякое дыхание да хвалит господа, а возмездие впереди!
И, наконец – потер ладошки.
Афиногенов всю свою жизнь посвятил уголовную сыску. Общение с урками приучило его сдерживать любые эмоции, не обнаруживать свлих истинных чувств в самых невероятных ситуациях. Он завернул агитацию:
- Пановья! И, конечно же, господа. Жизнь мимолетна, как взмах крыльев мухи. А муха, как известно, в секунду делает сто тысяч взмахов – ученые это подсчитали: им все равно делать нечего. Вечно в этом мире точно желание жить лучше. Вы кисните, парни, все правильно – сделаем скок, хапним деньги и живите богато.
Игнат Сергеевич обвел глазами Меняйло. Просто случайные люди, не связанные с урками. С ними бывший сыскарь поступит так же, как те с блатными. Все будет тип-топ. И нет никакого дела до данного слова. И нет никаких сомнений в правильности решения. ,
Потом брат брату сказал:
- Есть судьба, черт возьми.
А тот ответил:
- Уж так тебе этот Афиноген на сердце лег. Значит, снова блатными станем – четыре с боку, ваших нет.
- Не так все просто, - сказал Сашко. – Чую, есть у сыскаря свой интерес к нам.
- Какой? – спросил Василь.
- Поживем – увидим, - усмехнулся старший Меняйло. – Но ухо надо держать востро.
Василь внимательно посмотрел на Сашко.
- Как считаешь, проверять на надежность он будет?
- Считаю, что станет. Но мы выполним его поручение.
Младший брат одобрительно посмотрел на старшего.
- Умоем всех.
- От тебя ли слышу, герой? Их, брат, умом надо побеждать, а не только пулями.
Василь встрепенулся:
- А чем не герой? Мне тридцать три. По ночам уже снюсь сам себе молодым. Святое время уходит – никогда больше не повториться.
- Почему ты так говоришь? – неуверенно произнес Сашко. – Против меня ты ещё мальчишка – вся жизнь впереди. А время… Оно, брат, у каждого поколения свое.
- Спиноза ты, - Василь насмешливо взглянул на родственника. – Эммануил Кант. Говоришь, как пишешь. Одна загвоздка – ты старше на десять лет.
- Верно, - Сашко улыбнулся. – Ты, Васька, не обижайся, а слушайся и ума набирайся. Сам подумай – как не попасть впросак с бандитами и сыскарем этим. Ведь задумано дело талантливо, прямо скажем. И не стоит предполагать, что Афиногенов этот потом будет действовать бездарно. Учти это. Мы с тобой как должны мыслить? А так, что все его дальнейшие поступки будут на таком же высоком, хитром, затейливом уровне Все запомнил? Тогда мы не ошибемся.
Василь повертел головой, но промолчал.