Визит в Америку и сольный концерт Груни

 

Жизнь – это игра на сцене, созданной твоими мыслями.

 

Ирина занесла в память мобильника фотографию Илона Маска и время от времени поглядывала на неё – каждый раз смотря внимательнее, чем прежде. Нет, она не могла ошибиться – первое впечатление было верным. Но не совсем. Что-то в этом красавчике было ещё. Журналистка это чувствовала, но понять не могла.

Вот такое же впечатление производит человек, который надел костюм, о каком прежде и не мечтал. Он воспринимает себя как бы со стороны: этот прикид лепит из него новый образ – себе под стать. А может, проявляет в нем его истинную натуру.

Так или иначе, складывалось впечатление – на этого парня можно опереться.

А подсознание подсказывало – ох, не прост этот Илон Маск, но бог даст, разберёмся.

Ирина уже насмотрелась в очередной раз, но не гасила дисплей – удерживало какое-то смутное чувство. Что-то менялось в ней. Именно в эту минуту. Словно она долго болела – но вот, наконец, наступил перелом. Или скажем так – все утраченное к ней вдруг вернулось, и она стала прежней герцогиней, светской дамой, королевой балов…

Впрочем, искушение бывало и прежде. Оно возникало особенно в начале новой жизни. Но потом герцогиня привыкла, стала Ириной, и её всё реже тянуло к минувшей суете. Хотя нет, ностальгия никуда не делась, она все время была с ней, просто опустилась куда-то далеко-далеко вниз.

И вот всплыла. Что-то произошло с ней, и герцогиня Аберкорн опять стала самой собой. А ведь безумно радовалась, когда Готовцевы приняли её в свою семью. Задавалась вопросами – где взять силы, чтобы пережить такое счастье? где взять такую душу, чтобы это счастье вместить?

Ответ был где-то рядом.

Разум одно, а душа у настоящих людей всегда берет верх.

На этой мысли Ирина запнулась.

Остановило противоречие.

Маск на фото улыбался. Вот счастливый склад у человека – во всем видит повод для радости, все время рот до ушей. Оптимист с большой буквы. С его-то заботами, с его несметными капиталами? Выходит – и богатые могут быть счастливыми.

Африканец, который удивил мир.

Какова будет встреча?

Мистер Маск сидел за рабочим столом, настоящим письменным столом – дубовым, резным, ручной работы. Столешница обтянута коричневой кожей. (У нас одинаковый цветовой вкус – отметила журналистка Оливия Харрис). Была в этой мебели легкая вычурность, как намек – люди умеют ценить красоту.

Красивая женщина, красивый мужчина только взглянули друг на друга, и сразу же возникла взаимная приязнь. Такое случается. Симпатии не выбирают. Тем более – при деловых встречах. Принимай, кто пришел. Но можно упростить отношения, поискать общий язык – дело твое.

А все же хорош мужчина, сидящий за столом…

В кабинете тихо-тихо играла легкая музыка, как шелест штор.

Оливия попыталась угадать мелодию – вроде Моцарт, но поручиться нельзя. Ясно одно – музыка не была утешением души, только фоном.

Как истинный джентльмен, хозяин кабинета встал перед дамой, сделал два шага к углу стола, и указал широким жестом на придвинутый стул:

- Садитесь, пожалуйста.

И вернулся в кресло.

Этого времени Оливии хватило, чтобы выбрать правильную модель общения. Не стандартную. Индивидуальную модель общения с Илоном Маском.

Ирония была любимой приправой в разговорах журналистки Оливия Харрис. Очевидно, что-то такое было в крови её от отца – герцога Аберкорн. Она была готова к общению.

Но Маск начал неожиданно так:

- Как жаль, что я не поэт! Насколько богаче была б моя жизнь! Насколько осмысленней. Насколько самостоятельней. Тогда бы никто не вел меня по жизни за руку – я шел сам. Я бы смог. Я бы смог соответствовать. Быть достойным. Ради поэтической судьбы я смог бы отказаться от чего угодно, готов пойти на любые лишения…

«Лишения» в устах богатейшего предпринимателя планеты прозвучало перебором.

Ну и для чего Илону Маску поэтический дар?

Конечно же, воспеть потрясающую красоту сидящей перед ним женщины.

Оливия улыбнулся:

- Поэтов называют толмачами Бога.

- А вы пишите стихи?

- Эпиграммы по поводу – ведь я журналистка.

Маск почесал нос и пожал плечами.

- Журналисты пишут угодные репортажи на заказ, а стихи рождаются сами собой. Порой, из небытия их вытаскивает душа. Живешь-живешь и вдруг осознаешь, что перед тобой не пустота, а иной мир, который смотрит на тебя и манит к себе… Я про поэта сейчас сказал.

- Я поняла. 

Что чувствовала журналистка Оливия Харрис, слушая это вступление Маска? Будем откровенны – было приятно. Но она-то пришла к нему по делу.

- Вы с чем ко мне?

Вопрос задан как бы между прочим. При этом мужской взгляд заинтересованно разглядывал красивую женщину.

- Я хочу уговорить вас спасти планету.

Вот так просто, без малейшего вызова в интонации. И без привычного обращения «сэр».

Маск изменился. Выдержал паузу. Взгляд ничего не выражает.

- У вас усталый вид, леди. Давно прилетели?

- Два часа как.

- Как вам Нью-Йорк?

- Москва лучше.

- Подробнее, пожалуйста.

- Красивее и чище. Настоящая столица мира.

- А я слышал, что там стало опасно жить – террористы гуляют средь бела дня, дроны с Украины прилетают.

Оливия вдруг вспомнила, что перед ней человек, продавший Пентагону контроль над следящей спутниковой системой «Старлинк». Ей показалось, что в глазах и губах Илона Маска едва уловимо наметилась усмешка.

Неужели мы и думаем одинаково, слово в слово? – подумала журналистка. Эта мысль неприятно её поразила. Чтобы освободиться от внутреннего давления, она кивнула:

- Война идет, господин Маск.

- Так что же вас беспокоит? 

Наконец-то, карт-бланш дан. Оливия выложила информацию, которую привезла в Америку.

Долгая пауза в кабинете. Непросто даются тяжелые решения. Илон Маск смотрел и смотрел на необычную гостью, что-то решая в уме.

Наконец:

- А вы что предлагаете? Как избавить людей от этой угрозы?

Маск говорил ровно, без эмоций. Глаза ничего не выражала. Они устали, поняла Оливия. Устали в один миг. Возможно, от бесплодных мыслей.

Оливия рассказала:

- Сам Господь позаботился об этом. Идет война, и нет защиты у населения по обе стороны линии фронта. Люди не понимают, почему нацистов-террористов, повинных в гибели десятков, а то и сотен  жителей, пленив и осудив, отправляют в тюрьму, а не ставят к стенке. И тогда возник Фонд Правосудия. Пострадавшие не жалеют последние гроши, чтобы отомстить убийцам своих близких.

- И кто же мстит?

- О, на Украине с этим легко: были бы деньги – исполнитель всегда найдется.

- У меня нет врагов, которым хотелось бы мстить,

- Ошибаетесь, господин Маск. Ваш предшественник на финансовом Олимпе Билл Гейтс, задумавшись о судьбе планеты, создал теорию «Золотого миллиарда». Слышали? Воплощать её взялся Пентагон на деньги создателя «Майкрософта». Сейчас в Монголии выращивается зараза на желтую расу. Где-то в Африке – пандемия для чернокожих. В Латинской Америке – для краснокожих. А в Украине – для славян. Финансы Билла Гейтса создают угрозу человечеству. Я приехала к вам с надеждой, что средства Илона Маска не позволят свершится злу.

- Как это выглядит?

- Вы перечисляете в Фонд Правосудия определенную сумму. Он нанимает исполнителей. Те громят бактериологическую лабораторию и отправляют на тот свет врачей-отравителей. Другого пути нет.

- И не останавливает мысль, что каждая живая душа – штучный продукт?

- Идет война. Мы привыкли врагов убивать. А тем более, несущих погибель всему человечеству.

- Считайте, вы заинтересовали меня проблемой – буду думать. Оставьте свои координаты.

- Спасибо, господин Маск.

Должно быть, от перенапряжения Оливия вдруг ощутила себя одинокой и маленькой. Маленькой и брошенной. Но маленькой она не была! Может быть, Господь послал ей это испытание, чтобы она увидела себя истинную, чтобы поняла свою цену в базарный день?

А к Илону вернулась прежняя улыбка: опять расцвел, как букет роз. Счастлив – для него жизнь была игрой.

- Вы предложили мне дуэль с мистером Гейтсом. Ну что ж, я готов скрестить с ним шпаги.

На него опять было приятно смотреть. Симпатичный полукровка. Просто Ален Делон из Африки. Ни намека на страх или растерянность. Или тупой готовности ввязаться в борьбу с конкурентами. Он будет думать!

Душу помаленьку отпускало. В голове пока был сумбур, но уже началась кристаллизация. Оливия чувствовала, ещё немного – и все прояснится, и она сможет соображать.

- Мне понравилось, господин Маск, как быстро вы адаптировались к проблеме, - сказала Оливия.

Удивительное дело: банальная, пустая фраза, но разом смыла все кристаллы – в голове опять была пустота.

Гостья встала. Поднялся хозяин кабинета.

- Какие планы на остаток дня?

Вопрос был задан таким образом, что на него можно было не отвечать.

- Вы хотите пригласить меня в ресторан?

- К сожалению, занят – дела.

- Тогда полетела обратно в Москву. Очень рассчитываю на ваш успех.

- Как утверждал великий кто-то – всегда и во всем побеждает судьба.

Можно было просто уйти, слегка поклонившись, но Оливия ждала, стоя вполоборота, с достоинством герцогини. И Илон Маск понял предлагаемую ему задачу – подошел к гостье и поцеловал ей руку…

Готовцев говорил – подожди, пройдет несколько дней и все решится. А на что жить? На что ждать, если денег нет ни в одном кармане. Сергей ощущал такую тоску, что хоть волком вой.

А те, кого он так люто ненавидит, живут совершенно другой жизнью – и деньги у них есть, и работа, и перспектива… Нет, пиндос, ошибаешься – пройдет несколько дней, и мы встретимся тет-а-тет. Неторопливо ножом по шее, и будет слышно, как скрипнут под лезвием рассекаемые хрящи его глотки. Вот так!

Смерть тебе…

Что смерть? – она всегда рядом, даже не на войне. Она является, чтобы освободить твою душу от тела – пиндос ты или не пиндос; врач-отравитель, короче.

Все цепляются за жизнь, потому что привыкли к ней. Америкосы не исключение. Так не хер соваться в страну чужую со своей долбанной отравой! Но нет, они рвутся к своей цели – и ничего иного для них существует. Лезут по головам, сердцам, судьбам ни в чем не повинных людей… Даст Бог, сочтемся!

Сергей был разумным человеком и почти что верхнеобразованным. Он не стал насиловать подсознание, не стал пытаться угадать, когда придут долгожданные мани с Фонда Правосудия. Если действительно дело стоящее, само проклюнется и закукарекает. А пока он пошел в банк и заложил квартиру, чтобы смягчать скудные будни маленькими радостями. 

Уж так устроены наши мозги – они думают не абстрактно, а известными человеку словами. Словно на каждом предмете и явлении, которые он видит, слышит или обоняет – висят бирочки наименованиями. Есть слово – есть мысль, нет слова – нечем и мыслить. Если проще – надежды питают мозг, а еда организм.

А в душе ничего. Пустота. Как будто и нет её. В мозгах какое-то шевеление происходит, но и оно неразличимо, не конденсируется в слова. Ожидание. Тупое ожидание. Когда?

Порой с Сергеем что-то происходило. Он был не в Киеве. Или скажем так: тело здесь, а душа – в Москалии. Будто во сне укоряет Готовцева. И признаться, ему сей процесс нравился – он не чувствует в себе ни спешки, ни суеты. Состояние мудреца. Он сделал все, что в его силах.- что ж ты Саня?

На дню по три раза они выходили на связь на сайте «В кругу друзей».

Сергей ГРУ:

- Ты уверен в успехе? Не можешь назвать точную дату?

Готовцев:

- Я уверен в успехе. Как говорил кто-то известный – великий воин побеждает, не обнажая саблю. Жди – твое придет.

Сергей ГРУ:

- Жду, сидя орлом в туалете над очком унитаза.

Готовцев:

- Признаюсь – восхищен твоим долготерпением. Оно для тебя сецчас – главный аргумент.

Сергей ГРУ:

- Однако, не беспредельно.

Готовцев:

- Храни тебя бог от поспешных поступков.

Сергей ГРУ:

- Но прошло уже шесть дней.

Готовцев:

- Мы уже вышли на нужного человека. Наш посланец сейчас на переговорах.

Сергей ГРУ:

- А ты не водишь меня за нос? Информация точная?

Готовцев:

- Абсолютно.

Сергей ГРУ:

- Значит, деньги могут появится на ваших счетах в любую минуту?

Готовцев?

- Такова ситуация.

Сергей ГРУ:

- Пойду, прилягу – делать нечего. Запомни, Саня, мудрость из Вавилона. Если есть чувство – будет и мысль. Только не надо торопить с родами. Когда чувство созреет – плод сам упадет в руку.

Саня задумался над словами Груни.

Ведь в 99 случаях из 100 мысль не дает чувству развиться. Значит, культура мышления состоит в том, чтобы дать чувству созреть. Не срывать плод, а научиться его ловить, когда падает, созрев.

И Сергей размышлял нал информацией Готовцева.

Ну что ж.… Ведь может и получиться! Шанс всегда есть. Загадывать и обольщаться – занятие для слабаков. Сильный игрок верит в свою звезду. Он позволяет себе заклинание или молитву – но не переживание. Он знает – не надо мешать судьбе. Вот выпадут кости, тогда и придет черед мысли, а еще лучше – если удаться обойтись без неё.

Постепенно Сергей накрутил себя сам. Почувствовал большим и сильным, а энергии – не избыть. Радость жизни вливалась в его. Да так, что пришел к выводу –  сегодня прекраснейший день его жизни! Между прочим, Пасха на календаре.

Нужна пауза для души.

Бывают моменты – ключевые, решающие моменты в жизни – когда нужно услышать со стороны долгожданную информацию. Теперь  он услышал эти слова.

Сергей закрыл глаза.

События созрели. Ещё несколько временных мгновений, и плод упадет ему в руку.

Думалось легко.

А он и не заметил, когда способность думать вернулась к нему. Такая приятная способность, как бы подтверждающая мысль – ты живой. Душа только чувствует – любовь или боль. А мысли слетались свободно. Мозг выхватывал их из пространства.

Например, такую. Сколько в госпитале Перчика врачей-отравителей – он не сказал. И следом другую – мы привыкли не считать врагов, а убивать. Вторая понравилась больше.

И приснился Сергею сон, как судья оглашал ему приговор. А он, уже уже стриженный «под ноль», стоял в клетушке, а за решеткой возвышались два плечистых мусорка. Дед Тарас утирал слезу. Сергей хмурился во сне и скрипел зубами.

Когда проснулся, в голове гудело и пересохло во рту – шершавый язык царапал нёбо. Ой, ни к добру это.

Настроение испортилось.

Вновь задумался о баклабе. Это подлость и скотство – так поступать с людьми. Это страшное негодяйство – губить ни в чем повинных людей. Единых по крови и вере ему.

Ненависть к пиндосам переполняет – хоть без команды начинай. Но Перчик, гнида, не укажет без денег подельников своих.

И решил Серега напиться – благо запасы спиртного сеть и повод есть.

После третьей стопки распевал во всю глотку:

 

Раз пошли на дело я и Рабинович.

Рабинович выпить захотел.

Почему выпить бедному еврею,

Если у еврея нету дел?

 

А ещё поддав, сочинил экспромт для ВСУ:

 

Наш украинский солдат

Служить отчизне всегда рад!

Умник в артиллерии.

Щеголь в кавалерии,

Отчаянный во флоте,

Пьяница в пехоте.

 

Самому понравилось.

К вечеру заморосил мелкий мглистый весенний дождик, и окончательно испортил настроение. Хотя красное закатное ещё светило, а тучи наползали с востока.

Под настроение и песня подвернулась из русской классики:

 

Вам возвращая ваш портрет,

Я о любви вас не молю,

В моем письме упрека нет,

Я вас по-прежнему любви…

 

Ещё выпил. Достал с антресолей давно забытую гитару и, перебирая струны, надрывно выводил.

 

            Дывлюсь я на нэбо тай думку гадаю,
            Чому я не сокил, чому не летаю,
            Чому мэне, Боже, ты крылив не дав,
            Я б землю покинув тай в нэбо взлетав…

 

Голос Сергея бился о стены, рвался в окно, но не находил благодарных слушателей. И, может быть, от того лицо его было полно печали.

Ещё дрожали струны, когда певец умолк и тяжело вздохнул. Потом хлопнул стопку и улыбнулся. Вскочил и стал кружиться по комнате с гитарой в руках.

 

Крутится, вертится шар голубой!

Крутится, вертится над головой!

Крутится, вертится, хочет упасть,

Кавалер  барышню хочет украсть!

 

Барышни сейчас ему стремительно не хватало.

 

Где эта улица, где этот дом,
            Где эта барышня, что я влюблен?
            А вот эта улица, вот этот дом,

Вот эта барышня, что я влюблен!

 

В дверь позвонили. Пришел Фронтовик.

- Пасху справляешь?

- Пирую, Слава! Пойдем во двор.

- Да там дождь!

- А мы в беседку. Бери пойло – вон на столе, айда за мной.

Впускаясь по лестнице, напевал:

 

Моя любовь не струйка дыма,

Что тает вдруг в сиянье дня,

Но вы прошли с улыбкой мимо

И не заметили меня!

 

И Чех, схватив две бутылки, полную и початую, захлопнув дверь на английский замок, догнал Сергея и подхватил:

 

Вам возвращая ваш портрет,

Я о любви вас не молю,

В моем письме упрека нет,

Я вас по-прежнему люблю!

 

Молоденькая соседка по подъезду, у которой был муж на фронте, возвращаясь из магазина с зонтом и сумкой, поднималась по лестнице, и была протиснута Сергеем на площадке. Женщина отстранилась и выставила зонт защитой.

Лицо её раскраснелось и стало совсем миловидным, большие серые глаза сверкали. Она топнула ножкой.

- Прекрати сейчас же. Я военкому пожалуюсь. Страна воюет, все мужики на фронте, а вы гульбу устроили.

- Галочка, миленькая, Кому фронт, кому тыл – все мы родине служим! Но разве можно прекратить радоваться жизни? Пасха ведь!

И Стас:

- Бросай свои сумки, выходи к нам в беседку – песни петь будет, как в мирные годы.

Настроение у Галочки поменялось. Лукаво улыбнувшись Фронтовику, она пообещала:

- Может и выйду.

Чех налил в стакан водки, протянул Галине.

- Богиня! Глоток нектара! За победу! Христос воскрес!

- Ого, приятель, да ты гусар! – изумился Сергей и добавил соседке свой комплимент. – Женщина не может испортить праздник! Женщина может его украсить. Приходи…

У Гали не было сил отказаться. Она взяла стакан, выпила водку и не поморщилась. Из сумки достала яблоки – двумя угостила мужчин, а одно надкусила с хрустом.

В беседке сказал Сергей Фронтовику:

- Ну, Стас, ну, пройдоха. Чует мое сердце – наломаем мы с тобой дров на любовном фронте.

Чех налил в стакан водки, предложил Сергею:

- Пить до дна. Чтоб жизнь была долгой, а все остальное приложится.

Пока Фронтовик наливал себе и пил, шеф сыскного бюро пробежался пальцами по струнам гитары, откашлялся и медленно повел мелодию высоким чистым госом:

 

По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах,

Бродяга, судьбу проклиная,

Тащился с сумой на пленах

 

Стас всполошился:

- Что сдурел – Рашку гонишь!

- Это любимая песня моего деда, - бросил Сергей и продолжил:.

 

Бродяга к Байкалу подходи-и-ит,

Рыбацкую лодку берет,

Унылую песню заводи-и-ит,

Про родину что-то пое-е-ет…

 

- Сейчас нацики в беседку сбегутся, оденут тебе гитару на шею, - предрек Чех.

-  Не ссы, Фронтовик, прорвемся!

 

Отец твой давно уж в могиле

Сырою землею зарыт,

А брат твой давно уж в Сибири,

Давно кандалами гремит.

 

Пришла Галина:

- Что вы это тут горланите? А повеселей что-нибудь можете?

- Для тебя, красавица, лирика солдатская от души.

Стас декламировал с чувством:

 

Перерывы солдатского боя

Переливами песен полны,

За гармоникой бредят тобою

Загорелые руки войны…

 

- Хватит, - остановила его Галина.

- Что, не нравится?

- Не знаю… красиво вроде…только на войне все не так. Почему это у войны загорелые руки?

- Это же поэзия! – расстроился Стас. – Как ты не понимаешь?

- Загорелые руки войны, - повторила Галина и хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

- Это поэт так говорит.

- Болтун твой поэт, да к тому же москаль. Небось, войны и в глаза не видел. Где эту муру прочитал? И хватило ума запомнить, а, Стас… - Женщина игриво толкнула его плечом в плечо. – А вам не стыдно мужики – стихи и песни от москалей. А где же – Слава Украине! Героям слава!

- В окопах наорались.

- А тебя, Серж, почему не призывают?

Сергей хмыкнул:

- Давно уж служу на государевой службе.

- Зоопарк охраняешь?

Сергей промолчал, а Галина подхватила Стаса под руку и повлекла с собой.

- Пошли, пошли, нечего здесь со сторожами песни распевать.

И была у них ночь. И дождь шелестел за окном.

Они миловались в супружеской кровати, хозяин которой был на фронте.

- Стасик… хороший мой… - горячо шептала Галина. – Давно ты мне нравишься.

- А ты мне… - шептал Фронтовик. – Когда ты замуж вышла, я плакал.

- Обними меня покрепче… ещё… ещё… Дай я тебя поцелую, Стасик. Я тебя так хочу, так хочу… Ты уйдешь на фронт, и мы больше не увидимся..

- Почему? Обязательно увидимся.

- Мой уже второй год на фронте. Было у меня без него трое парней, все не вернулись…. Один раз и все… Родной мой, так тебя хочется…. Как хочется…

Она стонала и плакала. Они исступленно целовались.

А Сергей остались в беседке один и загрустил. С детства любил Высоцкого – подражая ему, гитару купил. Выпил и тихо запел:

 

Я когда-то умру - мы когда-то всегда умираем,

Как бы так угадать, чтоб не сам - чтобы в спину ножом:

Убиенных щадят, отпевают и балуют раем,

Не скажу про живых, а покойников мы бережем.

 

Голос у Сергея был красивый, и пел он почти профессионально.

 

В грязь ударю лицом, завалюсь покрасивее набок,

И ударит душа на ворованных клячах в галоп.

В дивных райских садах наберу бледно-розовых яблок

Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб

 

А дождь барабанил по беседке почти в такт мелодии.

 

Прискакали – гляжу пред очами не райское что-то:

Неродящий пустырь и сплошное ничто – беспредел.

И среди ничего возвышались литые ворота,

И огромный этап – тысяч пять – на коленях сидел.

 

Уходя из квартиры, Сергей накинул на плечи куртку зимнюю, на ногах туфли домашние и в ветхих джинсах вид он собой являл живописный. А пел с трагическим выражением лица.

 

Как ржанет коренной! Я смирил его ласковым словом,

Да репьи из мочал еле выплел и гриву заплел.

Седовласый старик слишком долго возился с засовом –

И кряхтел и ворчал, и не смог отворить – и ушел.

 

Оборвав песню, Сергей прихлопнул струны ладонью и потянулся к бутылке. Налил в стакан залпом выпил. Окунул скамейки взглядом – закуски Стас не прихватил. Эх, гуляй, Вася – жуй опилки, я директор лесопилки. И вернулся к Высоцкому.

 

И измученный люд не издал ни единого стона,

Лишь на корточки вдруг с онемевших пересел.

Здесь малина, братва – нас встречают малиновым звоном!

Все вернулось на круг, и распятый над кругом висел.

 

Сергей пел и думал, но не о малине воровской, а о Фронтовике – ушел и пропал, друга на бабу променял. Кампания распалась – а посидеть собирались. Обидевшись, послал его к нехорошей – щи хлебать мудями

 

Всем нам блага подай, да и много ли требовал я благ?

Мне – чтоб были друзья, да жена – чтобы пала на гроб.

Ну а я уж для них наберу бледно-розовых яблок,

Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб.

 

Угрюмая сила слышались в песне. Жаль, что её никто не слушал. И в самом певце-то все перепуталось. Голос выходит, что требует ум, а душа колобродит от спиртного: «Сотворил меня Господь – сам расхохотался: я таких-то дураков творить не собирался!»

 

А в это время Стас и Галя лежали в постели, прижавшись друг к другу.

- Когда тебя отправляют на фронт? Уедешь, и не увидимся никогда.

Чех не стал говорить о затее Перчика со справкой да и не верил в неё всерьез. Сказал так:

- Если не убьют, обязательно увидимся.

- И мне что, молиться, чтобы мужа убили?

- Мы ему все объясним. Хочешь, стихотворение прочитаю – гениальное.

- Ну, если только гениальное, - улыбнулась Галя и чмокнула его в щеку.

- Называется «Завещание», написал Лермонтов, - тихо сказал Стас и начал:

 

Наедине с тобою, брат,

Хотел бы я побыть,

На свете мало, говорят,

Мне остается жить!

Поедешь скоро ты домой,

Смотри ж… Да что? Моей судьбой,

Сказать по правде, очень

Никто не озабочен.

А если спросит кто-нибудь…

Ну, кто бы ни спросил,

Скажи им, что навылет в грудь

Я пулей ранен был,

Что умер честно за царя,

Что плохи наши лекаря,

И что родному краю

Поклон я посылаю.

Отца и мать мою едва ль

Застанешь ты в живых…

Признаться, право, было б жаль

Мне опечалить их,

Но, если кто из них и жив,

Скажи, что я писать ленив,

Что полк в поход послали,

И чтоб меня не ждали.

Соседка есть у них одна…

Как вспомнишь, как давно

Расстались!.. Обо мне она

Не спросит… все равно,

Ты расскажи всю правду ей,

Пустого сердца не жалей,

Пускай она поплачет…

Ей ничего не значит!

 

За окном темнела ночь и лил безостановочно пасхальный дождь.