В гостях у деда
Родительский дом возвращает нам твердость духа и спокойствие души.
Удивительно, до чего их взгляды разнились.
Саня во всем искал смысл – и в жизни, и в природе, и даже в войне. Он мечтал везде и всему «присобачить вечный двигатель» - чтобы само крутилось, развивались события без воли и участия человека. Не скулил на погоду, собственное самочувствие: все что есть – так и должно быть. Надо лишь встроить себя в окружающий мир. Таковы были его взгляды…
Сергей всюду искал выгоду. Бабки – это главное мерило. Сама жизнь во всем её многообразии интересовала его меньше. Для него мир был полон борьбы – понять, обыграть, добиться поставленной цели прежде всего. А уж красоты природы и чудеса её как-нибудь потом, когда выйдет на пенсию с приличной суммой на личном счете.
А вот интересы их совпадали.
Саня желал победы своей стране в СВО и делал для этого все, что умел.
Сергею платили за помощь врагам, а деньги, как известно, не пахнут.
Так и сошлись, и творили дела – иногда даже очень масштабные.
В бизнесе они не говорили о нравственности. В этой области на их отношениях не было и тени контрастности. Они просто и легко воспринимали окружающее, не усложняли действительности домыслами, трезво судили о людях, воспринимали их такими, какие есть.
Когда Сергей предложил изменить политику в отношении митрополита Дуренко, Саня внимательно с ним пообщался и согласился платить за погромы католиков, при условии, что раскольники оставят в покое приходы православных РПЦ. Цены, естественно, откорректировали.
И вот диалог о Рождественской буче.
Готовцев:
- Вот думаю, отличный ты выход нашел из ситуации с православными РПЦ. Если бы раньше такое счудил, то и не понадобились те первые две жертвы, за которые теперь дуется Патриарх России на Фонд Правосудия. Да и был бы щедрее…
И Сергей ГРУ поддержал:
- Не моя мысль, но толковая.
Готовцев:
- Да, да… Отличная мысль, и крови нет, и мир на ушах от раскольников ваших. Какие видишь дальнейшие перспективы?
Сказать ему про Бородавку? Но где гарантии, что москаль не выйдет на него напрямую? И тогда – прощай доходы! Этот проныра с Урала сумеет уговорить писарчука митрополита бесплатно работать.
У Сергея были готовы два ответа: в один из них он не верил, зато другому придавал большое значение. Не лучше ли солгать, чтобы не раскрыть все карты?
Сергей ГРУ:
- Не кажется ли тебе, что погромы католических храмов заставят Папу Римского раскошелиться на твой Фонд?
Готовцев:
- И как мы сможем ему помочь?
Сергей ГРУ:
- Поменяем направление удара. Скажем, начнем охоту за мусульманами. Этим оголтелым фанатам все равно кого бить-громить – для них Украина превыше всего!
Готовцев:
- И как ты это сделаешь?
Сергей ГРУ:
- Мои проблемы. Тряси Ватикан.
Вечером Саня доложился дамам о новом предложении Груни. И вглядываясь в женские лица, вдруг заметил перемены в жене.
Беременность положительно сказалась на Оле – щёки её порозовели, возбужденные глаза блестели, движения были уверены и решительны. Она заметно пополнела, и редкие веснушки, придававшие лицу приятную простоту, делали её сейчас ещё милее.
- Вы не представляете себе, - сказала она окружающим, - что эта беременность со мной делает. Я чувствую прилив свежих сил и постоянно хочу есть. Если желудку потакать, скоро в вещи свои не влезу.
Говоря это Ольга, искренне верила, что беременность ей пошла на пользу.
- К гинекологу на осмотр куда будем ездить – в Увелку, Южноуральск или в Челябинск?
Быстрее всех ответила мелкая:
- Конечно, в Челябинск.
Про Санины новости вмиг забыли.
Хорошо помнил тему Груня.
Сразу же после диалога с Готовцевым, он позвонил Бородавке:
- Юрий Николаевич, надо встретиться. Завтра сможем?
При встрече Сергея удивило выражение лица секретаря митрополита – удивленное, озабоченное и настороженное, и вместе с тем, как бы согретое изнутри. Взгляд стал мягким, осененным глубоким покоем. Так выглядит человек, нашедший правильный в жизни путь или решившийся на подвиг.
Встревоженный и восхищенный, Сергей не сводид с него глаз.
Какие мысли питают сейчас его душу? = спрашивал он себя. – Что от меня скрывает?
Вряд ли Юрий Николаевич мог бы что-нибудь рассказать ему, если хотел. Ничего как будто не случилось. Вместо православных паства митрополита обрушилась в Рождественскую ночь на католиков Киева. Таково воздействие литургии, написанной Бородавкой и прочитанной его высокопреосвященством.
Почувствовав себя способным управлять толпой, Бородавка с головой ушел в работу. Православные из РПЦ уступили место в написанных им молитвах католикам. А Украина и УПЦ превыше всего! Бей двуперстных!
Долг его, Юрия Николаевича – спасти единоверцев пусть даже такой ценой, обратив злобу паствы на врагов православия. Он так счастлив всем, что случилось в католическое Рождество, так рад своей невольной удаче, что готов дальше писать для митрополита подобные литургии. С некоторых пор его больше не страшат ни раскольники, ни сам митрополит, ни страдания, которые его ждут в загробном мире за ложь.
Того же самого хотел и Сергей.
- Вы должны успокоить меня, Юрий Николаевич, что не оставите без внимания католиков – ну, хотя бы в ближайшее время..
- Я думаю и депутат Верховной Рады Ляшко, не оставит затею – будут по воскресеньям и автобусы, и боевики. Только громить они теперь будут костелы с криками: «Слава Украине!», «Слава УПЦ!»
Такая постановка вопроса Сергея вполне устраивала – никакого риска, никакой крови и никаких затрат на помощников.
В последнее время он успешно работал и немало заработал под Новый Год. Решил отметить его не в Киеве, где день и ночь завывают сирены воздушной тревоги. Созвонился с дедом из села в области и напросился в гости.
За рулем быстро мчавшейся машины Сергей отдался чувству простора, навеянному близостью природы и сменой причудливых очертаний берегов Днепра. Пришли воспоминания: неясные, далекие, но все ещё волнующие слова и мелодия с детства знакомые.
Сергей с чувством пропел приличным голосом:
Реве та стогне Днипр широкий,
Сердитый ветер завива,
Додолу верби гне високи,
Горами хвилю пидийма.
И блидий мисяць на ту пору
З-за хмари де-де ыиглядав,
Неначе човен в синим мори,
То виринав, то потопав.
Ще трети пивни не спивали,
Нихто нигде не гомонив,
Сичи в гаю перекликались,
Та ясен раз у раз скрипив.
Нравилась ему эта песня о восторженной душе, исполненной безотчетной отваги. И кромка леса на горизонте, и овалы заснеженных холмов, и надвигающаяся непогода будили в нем сейчас лирическое чувство.
Машина повернула в сосновом лесу, и на кочковатом проселке её крепко тряхнуло.
Сергей сбавил скорость – ему показалось, что в заднем мосту что-то скрипнуло. Он недовольно нахмурился – пора менять внедорожник.
Эта тема придало мыслям другое направление. Очень ему хотелось переиграть Готовцева. Москаль ему платит, но сколько в кармане его оседает не сказал ни разу. Напрягало. Но что делать? Каждому свое: Готовцеву – Фонд со средствами, а Сергею – агентов смерти. Хотя на талантах Бородавки можно немало заработать.
Такие мысли омрачили его новогоднее настроение.
Сергей резко выдохнул, и мысли, как ему показалось, послушно оторвались от неприятной действительности.
Пошел снег. Снежинки оседали на стекла машины, таяли и змейками сбегали вниз.
Сергей спел популярную песню от Ирины Билык:
Почему так жесток снег
Оставляет твои следы,
И по кругу зачем бег,
И бежишь от меня ты.
Не дает до утра спать,
Снег растаявший, он – вода,
Ты одно только должен знать,
Я люблю тебя навсегда.
Почему голоса звезд
В полумраке едва слышны?
Ветер слезы дождя принес.
Только слезы мне не нужны.
А в голову лез всякий праздничный вздор, не сопутствующий настроению:
От чего душа поет?
Скоро, скоро – Новый Год.
Снег перестал, и выглянуло солнце.
Лес остался позади, по обеим сторонам дороги пошли волнистые холмы. Сергей взглянул на исчезающий за ними Днепр, и ему стало грустно. Война закончится – чем на жизнь зарабатывать? Москаль-то, поди, выживет – его жена своим блогом прокормит. А он?
Одна грустная мысль вызывает другую, а там теснятся ещё и ещё.
Бог с ним, с москалем – у него хоть страна останется. А что будет с моей Украиной?
Денег мало скопил – перебрался бы в Вавилон, и накройся всё медны тазом.
Эх, сколько забот, сколько испытаний на каждом шагу!
Счастливей москаль, - думает с завистью Сергей, глядя на стены старого дома, окруженного фруктовыми деревьями сада. – Живет, благоденствует, не зная тревог. Ему вся Украина да и Россия деньги шлют на счет Фонда, а Правосудие за него творит Сергей..
Стал думать о деде. Крепок, здоров и умен. Настоящий медведь – залюбуешься: ростом высок, в плечах косая сажень, борода окладистая. Лоб белый, высокий, руки сильные, только глаз не увидишь за сросшимися бровями.
Нравится дед Сергею – счастливым человеком считал он его.
Люб был его дом – огромный, рубленный, с мезонином. Высокий, крепкий забор вокруг, добротно сколоченные ворота. Запорошенные снегом дорожки сада и почерневшая на крыше дрань
Недаром его всегда сюда тянет.
Сергей вошел в запертую калитку, распахнул ворота и загнал машину под навес.
Дед, увидев внука в окно, спешит навстречу – счастливо улыбается.
- Ну, Сережка, давай по-нашему, по-казацки поздороваемся.
Он сгреб внука в могучие объятия, и троекратно расцеловал.
- Не забыл-таки меня, спасибо. Год, как не виделись. Чем же я прогневил тебя? Все некогда? В армию-то не берут? Не обижайся, я это так – нахрен кому нужна эта война. Навестил и на том спасибо. Пойдем в дом…
У крыльца пахнет навозом, хотя скотину дед не держит – только кроликов и козу. Откуда бралась эта привязанность дед, наверное, и сам не знал, но хранил верность своим влечениям уже много лет.
Сергей не раз подумывал, если на Вавилон денег не соберет, сюда к деду жить переедет, когда в Киеве совсем станет плохо.
Перетаскав пакеты с «гостинцами» в дом и закрыв машину, Сергей почувствовал, что душа его обрела мир, тот самый, за которым сюда приехал.
Откуда только приходит это исцеление? От соснового ли бора, приютившего в свое лоно село и этот старый дом, от фруктового сада или от доброго сердца деда?
- Как насчет чая с медом? – предложил хозяин.
На столе появились большой самовар, чашки, тарелка с медом и в плетеной корзинке черный и белый хлеб.
Дед переоделся в широкий старомодный костюм, чистенький и аккуратно поглаженный.
- Совсем жених! – похвалил его гость. – Жениться бы тебе, пока совсем поздно не стало.
Дед лукаво усмехнулся:
- А ты почему один казакуешь? У тебя ещё могут быть дети.
На лице Сергея отразилась улыбка.
- Ещё успею – все впереди. А вот ты – неисправимый холостяк.
В дом постучались, и вошла женщина – соседка деда.
Она поздоровалась и, стушевавшись, что пришла не вовремя, встала молча у дверей. У неё взволнованный голос и кроткие голубые глаза.
- Что у тебя, Марьюшка? – спросил дед.
- Фелор мой кипешится: выпил, кричит, побить грозит…
- Что ж, мы с внуком тебя отстоим. Так ли Серега?
Гость с недоумением взглянул на хозяина и пожал плечами.
Дед:
- Ну, так что, Марьюшка, нам пойти его усмирить?
Но тут послышались тяжелые шаги на крыльце, и вошел тот самый Федор, на которого жаловалась женщина, Высокий, плечистый, с широкой спиной и бочкообразной грудью, выглядел он богатырем. Одежда на нем не блистала нарядностью, небритое лицо казалось давно не мытым.
- С наступающим, Тарас Григорьевич, займи гривен немного – стол накрыть нечем.
- Сколько? – с невинным видом спросил дед.
- Да немного – на закуску и выпивку.
- И начнешь снова шуметь?
- Шуметь я начну, если не дашь.
- Ты никак шантажируешь? Так вот, Федя, - с безмятежным видом сказал дед, - я тебя предупреждаю: будешь бузить, шерифа вызову. Он к тебе, дезертиру, давно подбирается. Зараз заберет, и будешь встречать Новый Год в камере заключенных.
- Ну, а что ты сразу про шерифа? – алкаш-богатырь глубоко вздохнул и насмешливо посмотрел на соседа. – Если я ему зубья выбью, тогда уж мне точно срок в суде дадут.
- К стенке поставят тебя, дезертира, и все дела.
Дед обратился к внуку:
- Ты послушай, Сергей, чего он гуторит – неужто с ним надо торговаться? Скажи ты ему, прошу тебя.
Тот недовольно взглянул на хозяина, пожал плечами и встал перед Федором.
- Послушай, мужик, я тебе руки выкручивать не стану – просто пристрелю, если будешь шуметь. А теперь иди – не доводи до греха душу в последний день уходящего года.
- А ты, мил человек, мне пятисотку гривен не дашь? – не трогаясь с места, настаивал Федор.
- Зачем? – удивился Сергей.
- Подарок жене куплю, а пить буду брагу. Обещаю…
Когда Федор с женой ушли, родственники уселись за стол.
Дед ворчал:
- Зачем дал? Все равно пропьет.
- Будет повод его пристрелить.
Тарас Григорьевич пристально взглянул на внука, все ещё не веря собственным ушам:
- Ты действительно можешь убить человека?
- Война все упростила. Жизнь человеческая ничего не стоит.
Было похоже, дед заново узнавал своего внука.
Тарас Григорьевич склонил голову набок и прикрыл левый глаз – будто прицелился правым.
- Давно хотел тебя спросить. Квартира в столице, машина крутая, сам из себя важный – чем ты на жизнь зарабатываешь?
Сергей налил себе чаю и молча пил. Сердитый взгляд деда смутил его.
Подозрения, между тем, преобразили добрейшего Тараса Грикорьевича – на благодушном лице его застыло выражение недоумения. Недоумевали мохнатые брови, вскинутые и замершие в таком состоянии, растерянно глядели добрые глаза, недавно ещё полные любви и восхищения. Смущение сказывалось в движениях рук, в каждом прикосновении к чашке с чаем. В каждом вздохе…
Сергей вдруг подумал, как дед одинок, как беззащитен он здесь. Вот сейчас все его существо выражало смятение от пустякового случая и слов, так легко сказанных. Пришло время заботиться о старике.
Как бы то ни было, с размолвкою надо покончить. Недоставало, чтобы из-за пустяков он потерял уважение родного деда. Не так уж будет трудно склонить добряка к примирению. Надо только сделать первым этот шаг.
Да и ему не устоять против голоса деда, исполненного притягательной силы, против обаятельной улыбки, дорогой ему с детских лет, против глаз, способных выражать неподдельное счастье и наполниться сочувствием до самых краев.
- Чего ради ты обиделся? – растроганный и удивленный спросил Сергей. – Расскажи лучше о соседях. Давно достают?
Тарас Григорьевич этого только и ждал. Он успел уже о многом передумать, побранить себя за «черствость души» и пожалеть «напрасно пострадавшего внука». Не заговори гость сейчас, хозяин поспешил бы первый «загладить свое преступление».
- Рассказать расскажу, - ответил дед. – Эти соседи – те ещё люди. Он её бьёт, а она все терпит. Толковал я с ней – отчего не уйдешь? Ведь он однажды тебя убъет: сил-то не меряно, а ума горошина. А она плачет. Идти некуда. Мира боится. А к Федору своему привыкла…
- Да что соседи! – Тарас Григорьевич махнул рукой. – Ты о себе расскажи. Очень меня разбирает – знать о тебе что-нибудь.
Он приглашает улыбкой внука начинать…
День кончается. Печально в окно заглядывает заходящее солнце.
Дед и внук накрывают праздничный стол.
Снова приходит соседка.
- Вы простите меня, Тарас Григорьевич, Федор буянит, из дома гонит, - сказала она и с укоризной посмотрела на гостя. – Можно, я у вашего телевизора посижу?
Тарас Григорьевич усаживает её за стол и угощает.
- В дом ваш мы не пойдем, но вас в обиду не дадим – сидите здесь. Федор придет – по рогам получит. У меня внук каратист.
Был когда-то, - усмехнулся Серега о себе. – Теперь не расстается с пистолетом, с помощью которого решает все конфликтные вопросы.
- Дядя Тарас, - говорит соседка, - вы больше никого в гости не ждете? Я-то калитку вашу прикрыла – через ворота и забор Федору не перелезть.
- Бог с ним! Постучит да уйдет, - согласился дед.
Гостья пьет чай.
Тарас Григорьевич придвигает ей сочную грушу из летних запасов.
- Вас какая веревка к нему привязала? Детей нет... – начинает дед и тут же умолкает: женщина готова заплакать.
- Ну-ну, успокойтесь – ешьте и пейте… Здесь вы под нашей защитой.
- Плохо вы его знаете. Он сечас все выпьет, что купил, и если не свалится спать, сюда придет – в калитку начнет долбиться.
Он снова придвигает ей грушу:
- Советую отведать – во всей округе такой не найти… Ваш муж, Марья Захаровна, очень плохой человек – в селе его все не любят. Одни гадости говорят. Податься вам некуда? У меня живите – дом большой. Хозяйка нужна…
По сути дела, Тарас Григорьевич делает ей предложение – думает Сергей и молит мысленно, чтобы женщина согласилась.
- Он вас убьет, - вздыхает Марьюшка.
Молчит Тарас Григорьевич – склонился к столу, пальцем катает хлебную крошку.
Соседка задумалась, низко голову опустив.
Я решу вашу проблему – вдруг дает себе клятву Сергей и улыбнулся своим героическим мыслям. Уже заметил, что Марья Захаровна умеет внимательно слушать. Хорошая половинка будет деду – надо бы Федора кокнуть. Простая задача для агента смерти.
В неспешных разговорах проходит вечер. Близится полночь.
- Ты так ничего не рассказал о себе: как живешь, на что живешь? – снова заводит дед расспросы. – Скажи мне откровенно, не скрывая ничего: бывает ли тебе там, в Киеве, скучно, так тоскливо, что места себе не находишь?
- Мне скучать некогда – столица она требует постоянного движения, иначе не на что будет в ней жить. Это здесь, картошки посадил и сыт весь год. А мне ни часу не получается поскучать. Вот кое-как к тебе выбрался. Но это святое – последний родственник, Новый Год…
- А считаешь ли ты, внук дорогой, деревню нашу родиной своей? Ведь здесь родился и корни твои все отсюда.
- Признаться, если б не ты… Рестораны, театры, суета столицы тянут больше. Ты приезжай – я тебе все покажу.
Тарас Григорьевич насупился – сдвинул мохнатые брови и решительно провел по усам ладонью.
- Побывать можно, но жить не смогу.
Вот чего Сергей добивался узнать – где дед собирается умирать? К себе забрать или здесь оставить – под бок Марию Захаровну пристроить? Немного приплачивать …
- Надо знать тебе, Серега, что я по жизни не бродяга. Свои дом-сад-огород – вот и все, что мне надо. Этот мир вокруг себя создал своими руками. Для меня он лучше других – в нем не скучно, не тесно, а как надо…
Марья Захаровна сказала вдруг, улыбнувшись застенчиво:
- Вы прекрасный человек, Тарас Григорьевич! И дом у вас хороший.
Сказала в порыве душевном, а наступило чувство неловкости за столом – будто призналась в чем.
- Твой черед о себе рассказать, - опять подступает дед к внуку после паузы. – Что у тебя есть? Кто тебя любит кроме меня? Не утомила ли жизнь столичная?
Сергей призадумывается – что рассказать?
- Неприятностей, дед, конечно, хватает. Но к чему о них говорить под Новый Год?
- Чтобы оставить в старом.
- Хорошо бы.
- Вот и рассказывай.
Сергей с грустью речь повел:
- Все мои несчастья начались в универе. Я попал в круг чуждых моим идеалам людей.
- А покинуть сей круг порочный никак?
- Да они там все такие – столица, однако.
Простодушный взгляд Тараса Григорьевича был сидьным оружием, существование которого он сам в себе не подозревал. Под его благотворным влиянием Сергей не хотел оправдывать свой цинизм.
- В церковь ходишь? – спросил дед, и будто серпом по гениталиям полоснул.
- Не хожу, не верю, но презираю раскольников!
Дед подтвердил:
- С ними не может быть примирения.
Вся жизнь Тараса Григорьевича, все труды и заботы уходили на то, чтобы сохранить независимость от всего на свете, кроме своих привязанностей. В терпении и надеждах проходили десятилетия. Кому оставить полученный опыт?
- На досуге напиши о себе книгу. Ты же художник в душе. А я найду где издать и буду гордиться…
Марьюшка давно уже пересела от стола на диван и, поглядывая на экран, думала о своем. Разговоры мужчин совсем не касались её. Ей не понятно, о чем они спорили, хотя добрались уже до политики и судьбы всей страны.
В голосе гостя слышалась жалоба и вызов. Тарас Григорьевич, тем временем, упрекал внука за нежелание использовать его жизненный опыт – и это характерно для всей Украины: забывать свою историю, опыт предков.
Хозяин разгорячился и бросил внуку:
- Я так и не понял, на чьей ты, однако, стороне!
- На своей! – отрезал тот.
По-прежнему в его голосе звучат жалоба, вызов и страстное желание чужими печалями высказать свою и найти отклик в душе деда.
Тарас Григорьевич молчит, не делает больше попыток ни возразить, ни успокоить внука. Он понимает, что сейчас это не принесет пользы. Какой смысл впихивать ему свой опыт, если он так и не понял, чем Сергей занимается в жизни, кем стал...
- В наше время такого не было, - словно очнувшись от раздумья, произносит дед. – Мы не орали «Слава Украине! Героям слава!» мы делали эту славу себе и стране. Не лизали западу зад, а чтили единый Советский Союз.
Гость поморщился, и на лице его отразилось недовольство.
- Давно уже все поделилось на свое и чужое, а ты по-прежнему живешь колхозным мышлением, которым пытаешься и меня морочить. До чего ты настойчивый человек!
Он испытывающе взглянул на деда, чтобы убедиться, какое впечатление произвели его последние сказанные слова, и, видимо, недовольный тем, что увидел, примирительно продолжил:
- Ты в курсе, что плодородие наше скупают? Уже приобрели самые тучные поля так называемые инвесторы Евросоюза…
Не впервые они судили об этом в разговорах по телефону.
Тарас Григорьевич чтил старину и законы Советской Украины. Верил, что Советский Союз возродится – дело времени. Европу бивали всякий раз, когда она совалась сюда. Побьют и ныне, вместе с Америкой…
Сергей горячился:
- Теперь Украины нет, как таковой. Все это осталось в прошлом. Мы стали частью Европы. Это надо понять, принять и не кричать. Мы теперь воюем с Россией и помогает нам Запад.
Дед круто повернулся к внуку и устремил на него сердитый взгляд.
- Русские люди – нам братья по крови, а вы вздумали с ним воевать, тупорылые!
Сергей решил, что добрейший Тарас Григорьевич вызывает его на ссору. Старый хрыч ни за что не уступит в своих убеждениях. А, по мнению внука – заблуждениях. Что ж, война так война, он скажет деду нечто такое, что тот запомнит навсегда.
- Я, Тарас Григорьевич, понимаю, когда мне говорят что-то дельное, - начал гость вкрадчивым полушепотом, переходящим в шипение, - Но когда собственную немощь хотят прикрыть тем, что отвергают происходящее, во мне вскипает протест. Я понимаю, не всегда приятно принимать реальность: она, как солнце, ослепляет и даже убивает, но от неё никуда нам не деться. Будем откровенны – ты никогда не воспринимал Незалежной Украины. Что тебе до её печалей и горестей?
- Погоди, - останавливает его Тарас Григорьевич. – не слишком ли много ты наговорил! Свалил в одну кучу свое и чужое, сделал месиво из старого и нового… накручивает шарманку – и изволь его слушать. Ты вспомни историю. Кто нас всегда домогался, и кто выручал из беды? Почему это вдруг поменялось местами? Не находишь ничего подозрительного? Вы теперь правите страной – новые украинцы… А куда нас, ветеранов, девать прикажешь – на свалку? Не рано ли?
Дед спокойно встает и подходит к стене, увешанной фотографиями разных времен. Его взгляд скользит по знакомым лицам. Кажется, что сейчас очень не хочет слушать внука и видеть его. Хоть вставай и уезжай за полчаса до Нового Года.
- Неправду ты говоришь, Сергей, и так много этой лжи, что тебя из-за неё не увидишь. Неправда, что я света солнца боюсь и собственную немощь от кого-нибудь прячу. И себе, и другим её покажу, а в нужде не постыжусь вывернуть её наизнанку.
Тарас Григорьевич не сердится, не поучает, а как это бывает, когда мыслей много, а кругом ни души, он вслух изливает свою душу.
- Я привык здесь жить, и буду жить в мире с Россией. А вы воюйте – хрен с вами! Накостыляют – приезжай: приму и поддержу. Вот так, внук любимый...
Сергей опустил низко голову и, сложив руки на коленях, покорно молчал.
Дед сходил к холодильнику, принес бутылку шампанского, поставил на стол.
- Новый Год на подходе – прошу к столу.
На экране телевизора появился президент Украины Владимир Зеленский
Сергей продолжал молчать, а Тарас Григорьевич, выключив звук, разлил шампанское по бокалам, предложил выпить за то хорошее, что было в уходящем году, не дажидаясь команды президента.
Тост получился.
Все встали и выпили. А потом сели за стол и стали есть.
Дед разлил горилку по рюмкам – сидя выпили за год наступивший.
Прибавили звук телевизору – начался праздничный еомцерт.
Марья Захаровна пересела в диван, а мужчины вновь про политику.
Дед:
- До чего вы страну довели – пуще смерти терпеть не можете тех, с кем раньше в дружбе жили. Вам над ними возвышаться хочется – мол, Украина превыше всего. Нахватались от Запада! Вот она, где твоя беда, Сергей. На майдане это не скажешь – опасно, а тебе можно. Я, думаю, деда родного ты не сдашь властям.
Сергей поднял голову, но лица Тараса Григорьевича не увидел. Дед, раздернув шторы, стоял у окна и смотрел на освещенную полосу снега.
- Я за за всю Раду и президента не ответчик. Это ты, дед, наводишь тень на плетень.
Тарас Григорьевич повернулся, но напряженному лицу его было видно, что он упустил нечто такое, почему нельзя закончить сей разговор.
Сергей сказал:
- Ты свой мир защищаешь – это понятно: все, что от него осталось. Ну а мне надо решать, как выживать в новых условиях – как зарабатывать, чем?
- Короче, ты решил за нас обоих: тебе жить, а мне умирать, - не давая внуку ответить, спросил. – До Рождества останешься?
Последние слова Тараса Григорьевича греют и утешают Сергея – ссоры больше не будет..
- Давай выпьем. Главное утешение – мы живы и мыслим, хоть по и разному.
Тост этот, произнесенный несколько усталым и скептическим тоном, был рассчитан на то, чтобы расположить к себе доброе сердце старика.
- Вы с нами, Марья Захаровна? Выпейте, - Сергей настаивает.
Соседка берёт рюмку с горилкой:
- Пойти надо, глянут – как там Федор?
- Я вас провожу.
Тарас Григорьевич вносит поправку в тост:
- Главное утешение – никто не забыт и ничто не забыто. Я про имена, что и про нынешний власти мы произносим с уважаем.
- Произносим, конечно, но в кого верим – кто в Шевченко, а кто а Бандеру...
На лице Тараса Григорьевича отразилось недоумение:
- Что ты хочешь этим сказать?
- Ничего особенного, - последовал несколько игривый ответ. – Ты Тарас Григорьевич, а кто-нибудь сына своего Степочкой, в честь Степана Бандеры…
Тут Сергей сообразил, что сказал лишнее, увидев грустную недоумевающую улыбку деда. Сколько раз давал он себе слово быть осторожным в разговоре, помнить о том, к кому обращена его речь, каков склад души человека. И вот опять…
Нельзя же их любви к красному слову, к тонкой шутке и парадоксу травмировать чуждое чувство. Есть же люди, для которых подобная речь равносильна оскорблению святыни. Слава Богу, дед не из таких…
Дополнительно Сергей поспешил извиняться:
- Не принимай все всерьез. У меня скверное обыкновение шутить невпопад. Ты же знаешь…
- Я так и подумал, = ответил Тарас Григорьевич.
Пока Марьюшка отпирала калитку, Сергей заглянул в машину и достал из тайника пистолет.
По дороге в свой дом соседка рассказала Сергею, что что Федор её действительно дезертир – бежал с фронта с автоматом. Таится, прячется, некогда не работает, но никому до него дела нет, а так уже загремел обратно…
- А что он творил! Подумать только, до какого безумия может дойти человек!
Облегчив свое сердце, Марья Захаровка умолкла. А Сергей утвердился в желании – надо людям помочь.
Вот и дом. Скрипнула, открылась калитка. В окнах горел свет…
Только ступили за порог не запертой избенки, сразу уловили переливистый храп. Федор спал поперек кровати одетый, обутый. Хоть а доме было довольно прохладно на лбу его лоснилась обильными испарина.
Сергей прокомментировал увиденное:
- Дезертир во всей красе = ничего ему не страшно, никого он не боится, потому что совесть у него чиста, как у покойника.
Марьюшка перекрестилась.
Последующее молчание Сергея ей казалось скрытой угрозой.
Ход её мыслей прервал бой настенных часов – четыре часа нового года..
Их звук развеял печальное раздумье столичного гостя – пора действовать!
Ничего в ней особенного не было, в смерти Федора.
Сергей подошел, наклонился над ним и ударил пальцем в сонную артерию – коротко и резко.
Дезертир перестал храпеть – вообще никак. Зато грудь его стала полниться газами. Вдруг разверзлась пасть, и на лицо хлынул поток мути желудочной.
В бессознательном состоянии Федор попытался встать, но Сергей не дал, навалившись на тело и кровать.
Марьюшка вскрикнула, но звук оборвала, прижав ко рту кулачки.
Через минуту все кончилось – Федор затих навсегда и совсем.
Сергей набрал номер деда:
- Звони шерифу – есть труп. Тут сосед захлебнулся блевотиной.
Отпраздновав Рождество Христово, Сергей возвращался домой.
Не рулем он не пел, не читал стихи и не замечал природы.
Он слушал новостную волну, настраиваясь на деловой лад.
Тени берез и сосен пересекали проселок, но не порождало в нем лирического вдохновения.
Мысли его были заняты другим.
Перед глазами все ещё стояла массивная фигура убиенного им дезертира.