Расстрельные списки
У него был шанс — плохо кончить.
И он его — упустил.
Справедливости ради надо сказать, что Манифест, над которым Саня усердно так голову ломал, не прозвучал.
Ольга на блоге «Валькирия» ввела новую рубрику «Фонд Правосудия» и объяснила её назначение – публиковать списки военных преступников Украины, приговоренных народным мнением к высшей мере наказания. И счет на Яндекс-мани указала, куда следует вносить деньги на реализацию этих желаний. Кто, как и за какую сумму будет осуществлять казни не сказано.
Но деньги пошли и имена были названы.
Не смотря на резкую критику СМИ всего мира, сумма росла, а список полнился: народу понравилась идея – хоть запугать гада свидомого и то дело…
Саша не обиделся, что дело пошло не его вариантом, но пошло и это главное.
Жене, хмыкнув, пожелал по телефону:
- Ну, держись теперь! Эта ёбаная пресса тебя в покое не оставит.
Оля простила мужу грубость. Нечто подобное она и подозревала – не посоветовавшись с ним, на свой страх и риск открыла рубрику и дала объявление. Но с другой стороны, фикс-идея Сашина, Манифест этот, объясняющий необходимость и справедливость Фонда Правосудия, и его дохлая эрудиция (Готовцева имею ввиду) вошли в психологический клинч и изводили автора на нет, который так им и не стал.
Ольга спасла мужа от сумасшествия и улыбалась в душе своему поступку – ты мне ещё спасибо скажешь. Это она про Саню.
С другой стороны, Фонд Правосудия для Александра – это не только объединение общественного мнения, но и оправдание последующих казней.
Для Оли же – это была Доска Позора. Был человеком, стал преступником, которого презирает народ. Есть ещё время – одумайся! В казни она не верила. Да и не серьезной считала саму затею. Она была бы рада вычеркивать преступников из расстрельных списков ввиду исправления.
Ольга Алексеевна Готовцева (в девичестве Григорьева) не совершила в своей жизни ни одного поступка, который свидетельствовал бы о её имморальности или бесчеловечности. По крайней мере, в рамках тех условий, где выпала судьба ей жить, она вела себя более чем достойно.
Оля верила в справедливость и доброту людей.
Становясь редактором «расстрельного списка» и банкиром Фонда Правосудия, она хотела сохранить чистой совесть. Если Бог есть, он поможет ей в этом.
Саня чувствовал это в жене и не осуждал её взглядов. Каждому свое – думал он, считая, что мир Околицы чудовищен, укры её звероподобны, и лучше переговоров с ними не иметь – добром тут никто никогда не платит.
Когда о новой затее «Валькирии» заговорили в уважительных тонах, Саня через OZON прислал жене букет тюльпанов и открытку-поздравление.
Так вот… Два родителя-распорядителя у Фонда Правосудия – оба печалились о войне славян, оба грустно взирали на пресмыкающихся перед Западом братьев-хохлов. Только у Сани по этому поводу было больше раздражения и даже озлобления, а у Оли – только печаль и сожаление.
И ещё…
Готовцев считал, что Украина, забыв тысячелетнюю историю, берущую начало с Киевской Руси, ныне распадается как государство, и народ её иссякает, предваряя последнее человеческое поражение.
Ольга Алексеевна полагает, что Украина попала в беду – ей надо помочь.
Её слова прозвучали так (не важно где и по какому поводу, но от души):
- Украина горит и по нашей вине. Тем, кто выживет, предстоит осваиваться на пепелище. Нам непременно им надо помочь.
Есть еще одно различие между супругами…
Чего в мыслях у Сани нет, так это Бога. У него вообще Бога нет: он оперирует другим высшим понятием – Судьба.
Вслед за женой Готовцев тоже начал пророчествовать. В его устах это звучало так:
- Наша Земля началась, как осколок Большого Взрыва, тем и закончится её история.
Разговор был телефонный.
- Откуда такой пессимизм, мой милый транспорта водитель?
- Из опыта. Жизнь много раз переезжала меня и чему-то таки научила.
Не смотря на подобные перепалки, Ольга по-прежнему любила мужа и бесконечно уважала. По её мнению, он вел себя так, что не давал ей повода усомниться в его мужестве и душевной силе.
- Эх, милая моя, я на фронте и привык жить одним днем. А для тебя сегодняшний день лишь промежуточное звено между вчера и завтра.
Эти слова тронули сердце. Ольга, расчувствовавшись, пожаловалась на свое.
- Эти сволочуги с Запада считают нас, русских, шизофрениками – одна половина, мол, жаждет власти (садисты), другая побоев и унижений (мазохисты) – нормальных нет.
- К стенке всех!
- Вот мы с тобой – две половинки русского народа: ты садист, я мазохистка. А любовь наша к Родине – отнюдь не патриотизм, а великодержавный шовинизм. Вот так они считают, мой милый! На Западе лживо и глумливо переписывается наша история.
- Да пусть себе! Мы-то знаем, кто они, и кто мы.
- Борьба идет за умы детей.
- Мы её что – проигрываем?
- А ты не знал! Почитай этих клеветников…
- Была нужда! Ты знаешь, если мне потребуется в Европу – без церемоний: сяду на танк и скатаюсь хоть до Парижа.
- Жить надо в мире и дружбе со всеми соседями.
- Даже с теми, про которых императрица Екатерина Великая некогда говорила – ничтожества не прощают благородства?
- А ты у меня начитанный. Я вот процитировала на блоге: «… мы, русские – высокоталантливый, геройски отважный, знающий радость осмысленного труда, могучий духом народ. Бескорыстная русская преданность истине, русское чувство справедливости, сострадания, патриотизма – это бесценные ценности сокровищницы мирового человеческого духа». Знаешь, чьи это слова?
- Просвети.
- Это письмо писателей России тогдашней власти в стране.
- А когда это было?
- В год 1990.
- Ещё до моего рождения.
- Вот-вот, с надеждой на новое поколение.
- А я плохим вырос, да?
- Ты, Санечка, самый лучший на свете. Я горжусь нашим браком.
Однажды Саня позвонил жене и сходу спросил:
- Ты у нас боговерующая, ответь на вопрос – зачем Всевышнему понадобились люди?
- Наверное, что-то делать на Земле.
Опять с Саней что-то не так. Но что? – Оля понять не может: чем озабочен её супруг.
Готовцев попробовал объяснить.
- Я тут задумался, как свидомые с пендосами сошлись. Ну, за баксы, понятно. Была ещё одна сила притяжения. Американская идеология из простых хохлов делает сверхлюдей, по крайней мере, в их сознании – в этом секрет успеха Сороса и ему подобных. Реконструкция человеческого сознания – вот что такое идеология Запада. И на переднем крае Голливуд с его дурацкими боевиками. Свидомых так и хочется назвать – ублюдки Голливуда, которые перестали бояться Божьей Кары. Им остался последний шаг до зверского фашистского изуверства.
- Понял теперь, мой миленький, что Украину надо спасать и от неё самой? Маятник Победы будет на нашей стороне только в том случае, когда хохол вновь назовет москаля братом. Иначе война до полного уничтожения их или нас.
- Понял, что хохлы, погрязшие в слабости и ничтожестве, и для пендосов гадки, но хороши, как инструмент против России.
- Если провести судебно-патологический анализ преступной деятельности каждого фигуранта «расстрельного списка» и довести до всех жителей Незалежной, вот тогда, может быть, они задумаются о мерзости человеческой, и будет положительный результат. Я в этом вижу свою миссию в Фонде Правосудия.
- Ну, ты анализируй, а я их буду мочить – работы обоим хватит.
- Ты, милый циник, но порой так очарователен в своем цинизме – сил моих нет.
- Ну, не знаю. А скажу – когда у меня в голове появляется новая тема, я ей просто заболеваю – она подчиняет себе все мое существо.
- Это я уже заметила. И ещё – очень тебя война увлекает. Что же ты не пошел на офицера учиться?
- Не люблю подчиняться.
- А драться любишь?
- По необходимости. Бой люблю – кромешный и безрассудный. Правда, участвовать не приходилось. Но люблю – руки чешутся горло ломать врагу.
- Денис Давыдов – помнишь такого? – писал: «Я люблю кровавый бой, я рожден для службы царской!»
- Не по мне.
- А Федор Достоевский, говорил, что русский человек идет на войну не убивать, но приносить себя в жертву.
- А Саня Готовцев идет на войну, чтобы мстить – зло должно быть наказано!
- Добавь – с громокипящим бешенством.
- Могу.
- Мне кажется, Саня, эта война выстрадает из тебя лучшую часть твоей жизни. Бросай все, возвращайся домой – ты же не призван повесткой! Ну и не лезь на рожон – без тебя разберутся…
- Не крови жажду, моя дорогая, но победы.
- А может быть, пользы больше будет от тебя в тылу? Раскручивай Фонд Правосудия, доставай приговоренных нациков – вот тебе и будет отмщение.
- Я подумаю.
- Ты милый в госпиталь сходи, загляни в послеоперационную палату и увидишь войну в настоящем её выражении – в крови, в страданиях, смерти… А в пансионате у нас целебный и свежий воздух, тишина, покой, уют… Давай возвращайся – мы ждем тебя изо всех сил. И дела тебя ждут здесь другого характера…
- Я подумаю. Говоришь, хорошо нынче дома?
- Дома всегда хорошо, только тебя в нем нет.
Поговорили. Мысли о доме. А ночью приснился сон.
Лежит Саня раненый возле фуры – обе ноги перебиты, и нет сил подняться в кабину. Не слышны звуки боя – тишина и боль. А может быть, он убит, и так выглядит тот свет? Впрочем, как он выглядит не увидишь – тело лежит лицом в землю уткнувшись, и нет сил повернуться. Когда не шевелишься, боли нет – лучше быть неподвижным. Одернуть бы мысли от суеты. Убит или только ранен? Нет, все таки это сон…
Дурной сон. … безумие и ужас. А как хороша жизнь!
Случился тут именинник в автобате. Начальство дало «добро». Накрыли, сдвинув, столы в тени деревьев – закуска привычная, сто грамм фронтовых.
Выпили, закусили. Поздравили новорожденного.
Нашли самовар в одной из покинутых квартир – стали пить чай.
Настоящий пикник!
Уставшие люди – оборванные, грязные, почесывающиеся: бои ежедневные, порой круглосуточные. Укропы оголтело прут в контрнаступ. Нашим нужны снаряды. Карусель беспрерывная кружит водителей.
- Санечка, сбацай имениннику самое любимое из своего репертуара!
Готовцев сходил за гитарой.
Под виртуозный аккомпанемент зазвучал перевод от Демиса Руссоса.
Ушел от нас последний день.
Как исчезает в полдень тень.
Любовь уходит с пожелтевшею листвой,
И расстаемся мы с тобой.
Никто не подпевал, не покачивал в такт мелодии головой или ногой – все оцепенели, зачарованные.
Идут года, и грусть печаль в твоих глазах,
А я не знаю, что тебе сказать.
Найти слова или без слов ответить на твою любовь,
Чтоб стала ты моей судьбой.
Чай остывал в кружках. Кто-то начал резать лимон на дольки и отложил нож. Все внимали…
Тебя на крыльях журавли
Куда-то в небо унесли.
Ты навсегда осталась в памяти моей.
Моя любовь ещё сильней.
Облако прикрыло солнце. Но как будто стало ещё светлее – на лица спустилась небесная благодать.
Идут года, и грусть печаль в твоих глазах,
А я не знаю, что тебе сказать.
Найти слова или без слов ответить на твою любовь,
Чтоб стала ты моей судьбой.
Глаза задернуло дымка задумчивости – как там дома теперь? Улыбка тронула краешки губ.
Осенний мир тебе дарю
И за любовь благодарю.
Тебя опять среди прохожих узнаю
И вновь, как в юности, пою.
Слезы… слезы покатились по небритым щекам, седой щетине и морщинам.
Идут года, и грусть печаль в твоих глазах,
А я не знаю, что тебе сказать.
Найти слова или без слов ответить на твою любовь,
Чтоб стала ты моей судьбой...
Саня умолк – сидел, легонько перебирая струны, ожидая ещё заказов.
Минуту народ был в оцепенении, почти до потери сознания. А потом все разом заговорили, засуетились, двигая кружками с недопитым чаем, трогая друг друга за плечи, руки, колени…
Чей-то петушиный тенорок пронесся над столом:
- Из полей доносится: «Налей!»…
Все взоры на комбата. Он был в нерешительности.
И тогда зазвучал чей-то голос – одинокий, сильный, молодой…
От героев былых времен
Не осталось порой имен.
Те, кто приняли смертный бой,
Стали просто землей и травой.
Только грозная доблесть их
Поселилась в сердцах живых.
Этот вечный огонь,
Нам завещанный одним,
Мы в груди храним.
Голос из народа:
- Командир, помянуть бы надо героев.
И ударил громом хор:
Погляди на своих бойцов.
Целый свет помнит их в лицо.
Вот застыл батальон в строю -
Снова старых друзей узнаю.
Хоть им нет двадцати пяти,
Трудный путь им пришлось пройти.
Это те, кто в штыки
Поднимался, как один.
Те, кто брал Берлин.
Комбат махнул рукой и его зам по тылу сгонял в штаб, и вот уже тот с двухлитровой канистрой спирта кружит у стола. Ему навстречу вставали, подставляли кружки и пели:
Нет в России семьи такой,
Где б не памятен был свой герой.
И глаза молодых солдат
С фотографий увядших глядят.
Этот взгляд словно высший суд
Для ребят, что сейчас растут.
И мальчишкам нельзя
Ни солгать, ни обмануть,
Ни с пути свернуть.
Много раз в тот вечер заполняли водой и щепой самовар.
А ночью Саня вылез из кабины по нужде и увидел вопреки всем законам Земли и Космоса разрастающееся зарево на западе – будто солнце всходило не вовремя и не там. И уже не было так темно. Дальние холмы густо чернели на фоне красного неба. Было тихо…
Там нацики. У них что-то творится… Будто похоронили всех заживо.
Саня подумал – их с детства учили не мучить животных, быть добрыми к старикам и детям меньше себя, понимать, что можно, чего нельзя, что разумно, а что безумно.. Что же с ними стало потом?
Сейчас он не ощущает к ним ничего кроме ненависти и желания убивать. Что же это такое, если не сумасшествие? Значит, и ты, Готовцев, тоже сошел с ума?
Этот красный восход на западе – тому подтверждение.
Утром Саня уже не помнил – приснился ему красный восход или почудился.
День был обыкновенный.
С утра нацики атаковали.
К обеду, загрузившись боеприпасами, отправились машины на передовую, к указанным позициям.
Там свежим трофеем группа военнопленных. Рванулись в атаку. До первой траншеи добрались – дальше никак. Дымится в поле вся побитая бронетехника. Назад дорогу огненный вал снарядов отрезал. Пришлось сдаться на милость ополченцам...
Они сидели в воронке на корточках под охраной двух часовых – взгляды прятали и походили на рабов Древнего Рима бывшие люди высшей расы, теперь побежденные враги.
Один охранник сказал другому:
- Таких надо вешать без суда и всякой жалости – довольно жалели их в самом начале.
Второй:
- Что-то не слышал я о походных виселицах. Вот гильотины были в наполеоновских войсках. Быстро, удобно: чик – и стал на голову враг короче…
Один из сдавшихся царапнул Сашу взглядом жгучей ненависти, и Готовцев подумал – вот этому точно «чик» не помешал бы. Остановился, чтобы внимательнее присмотреться к пленным – есть тут кто из расстрельных списков?
Один был юношей – высокий, безбородый, с длинной гусиной шеей с маленькой головой. Другой приземистый, бородатый, уже пожилой. Третий…
Знакомых лиц нет.
У одних в глазах тоска и злоба, у других – усталость и равнодушие: словно перестали понимать, кто они есть и зачем тут.
Саня смотрел «расстрельные списки» на «Валькирии», многих запомнил – здесь не увидел.
Кстати о них.
Первыми поставщиками информации об убитых приговоренных народным мнением стали бойцы похоронных команд. Это понятно – собирая на местах сражений трупы брошенных боевиков ВСУ, ребята внимательно на них смотрели и находили знакомые лица. Естественно, авторство присваивалось и отправлялось в Фонд Правосудия. Обратным порядком – сумма, накопленная на фигуранта от всех желающих ему смерти.
Другими поставщиками подобной информации стали бойцы комендантских рот. Эти выискивали в среде конвоируемых пленных приговоренных из расстрельного списка. Исполняли приговор с мотивацией – при попытке к бегству – и получали премии от Фонда Правосудия.
Специальных охотников на преступников «расстрельных списков» ещё не было – премии, должно быть, не велики.
Объявляя о новых исполнениях общественного приговора фигурантам, «Валькирия» как-то не особо упирала на доказательства, по крайней мере, для общественности. Конспирология - новая наука нового времени. Суть её – не верить глазам своим, но домыслить реальность по вкусу. Хотя фотографии убиенного и наличествующих при нем документов – обязательны. Тут уж ничего не попишешь, милостивые государи. Но в прессу эта переписка не попадала…
К тому же бывали случаи, когда к охоте на приговоренных подключалось местное (оккупированное) население. Тут уж без конспирации никак.
Саня с танкистами разговорился.
- Как им охота перед пендосами-то пресмыкаться?
- А это просто – с надеждой, что кто-нибудь будет и перед ними. Ты отсосешь – тебе отлижут: простая арифметика.
- Но голова-то на плечах ещё.
- Да идти-то с нею больше некуда – в Европу батраками? Нет, лучше уж с автоматами и за пендосов. Наемники хреновы. Они протухшим салом едва Афган не покорили свободному миру.
- Теперь уже отафганились – гляди: вот-вот потонет Незалежная в собственной крови. А укропы вообще ни в том месте пищевой цепочки животного мира, чтобы о чем-то ещё думать.
- Хотя, смотри как огрызаются – ненароком могут и зацепить. А уж отрезанного не приставить.
- Я вывернусь – я вечный! А танк мой исправный… Да и потом, нам надо воевать – никто с нас долга не снимет этого. В том воли нашей нет – враг прет, а за спиной Россия…
Пронзительная синь над головой.
Саша пошел к разгруженной машине, задумавшись над мыслью – а может, Оленька права: «Валькирия» лепит из людей коллективный гений – неуправляемый, непредсказуемый – народную молву, которая сильнее всех.
Только было ему беспокойно из-за нескольких причин.
Во-первых, может, зря он время здесь теряет, и было бы полезнее в пансионате, тиши кабинета, составлять планы покушений… например, на Зеленского. Боевики гибнут пачками ежедневно, а силы ВСУ как будто бы растут – новой техникой, наемными бригадами… Такое впечатление, что превосходство НАТО над Россией неоспоримо и тотально. И многие видят в том заслуги «Комика».
Второе, что тревожило – системы нет в «расстрельных списках»: все казнены почти случайно и ни одного нет трупа с громким именем: таким, как у Туркеева. Нужно, очень нужно чем-нибудь подогреть общественное мнение. А то «Слава Украине!» - как будто перекрикивает наше: «Смерть фашизму!».
Славяне любят лозунги… И что же нам, на горло своей песне наступить?
Нет, свидомые, не так – вас не должно быть, вас и не будет!
Обычный человеческий шлак! Собрались однажды недоумки на майдане попрыгать, прогнали ссыкливого президента и по требованию обкома из Вашингтона попытались распространить свои комплексы на всю Незалежную.
Любое убийство можно понять, когда вот с такими встречаешься...
Встречный ветер стеной бил в кабину. Зеленка кончилась. Страшнее всего и тяжелее в чистом поле – здесь и дроны, и радиоэлектронная разведка радаров цепляет: столько напастей на твою голову. Крути баранку и не зевай!
Фронт близок. Того и гляди полыхнет огнем меткого выстрела – и прилетит гостинец за просто так.
Нацики прут и прут – откуда силы берут. Эх, дотерпеть бы – сколько ещё осталось? Когда они выдохнутся и встанут?
День прожить – теперь свершение, достижение, труд изматывающий.
Неделю – подвиг из области невероятного.
Давно уж закончилась лафа, когда каждый день освобождали села, раз в неделю – города. Нацики прут, не считая потери. Какая муха их укусила?
Добежать до бруствера и крикнуть: «Слава Украине!». Чтобы носом в землю и навсегда. Мог и не бегать – прокукарекай в окопе и застрелись. Но нельзя. Надо технику в поле вывести, которую с Запада пригнали и подставить под рашкины снаряды. А уж потом все равно – хоть в плен, хоть на тот свет…
Но уж, не дай Бог, к укропам в плен попасть! Тогда хана, страшный сон наяву…
Впрочем, когда само нутро смирилось с приговором, уже не страшно душе.
Саша не был в плену у нациков, но слышал рассказы очевидцев…
Вон уже роща автобата – высокие деревья с пулеметными гнездами, наблюдатели за дронами с биноклями, часовые...
У ворот условных, расставив ноги циркулем, зампотех встречает машины. Светло-русая борода. Ясные мальчишеские глаза.
Саше кивнул – жив ещё? молодец! проезжай!
Его мужественную физиономию озарила улыбка.
И Готовцев кивнул – поживем, однако...
Солнце стояло ещё высоко. Шумел тугой ветерок в верхушках деревьев, но все равно жарко было до изжоги – не хотелось из кабины, от кондиционера уходить. Саня только сетку накинул и обратно залез.
- Константин Петрович, - доложился по телефону. – Готовцев. Я прибыл. Все в порядке.
- Переговоры запрещены на территории автобазы. Отберу аппарат, корреспондент херов.
- Я на минутку. Жара несусветная.
- Не растаешь!
Связь прервалась.
Ну вот, на звездюлину снова нарвался. Впрочем, командир прав – незачем лишний раз в эфир подставляться: вычислят нацики и обстреляют.
Подошел второй водитель соседней машины – Ваня Капустин.
Залез в кабину:
- У тебя хорошо!
- А что ж ты хочешь – дальнобой!
- Пойдем, Санек, по грибы. Повара сварят, а я обожаю грибной суп.
- А я ничего не понимаю в хохлацких грибах!
- Бери все подряд. Если грибы три часа кипятить, потом хоть поганку жуй. А нам лес-то какой достался – мигом по ведру наберем.
Помолчали, наслаждаясь прохладой.
- Ты новую официантку видел? Ничего, симпатичная, только не позволяет за собой ухаживать – идиота какая-то.
- Местная?
- Наверняка беженка. Спит в двуместной палатке одна. Да хрен с ней! Пойдем в лесу погуляем, грибов наломаем, кислородом подышим. Кислород, говорят ученые, очень полезен для здоровья. Может, зайчишку подстрелим.
- Охрана сбежится.
- У тебя же БПА. Нам обязательно повезет. Веришь мне?
- Куда же без веры? - устало сказал Готовцев. – Но я бы прилег…
- Тогда будь здоров! – двадцатилетний Ванечка очаровательно улыбнулся. - Пойду кого-нибудь уломаю.
- Официантку новую пригласи.
- Да ты в своем уме? – он засмеялся и ушел.
Смерть из кабины выбралась и пошла за ним по пятам – махнув на Готовцева: пусть ещё поживет.
Ваня ещё не знал, что новая официантка была не одна. Сейчас она сидела на деревянной скамеечке возле своей палатки и кормила грудью ребенка. Увидев мужчину, прикрыла платком малыша.
Ваня и не думал заглядываться на её грудь, но смущенно засопел, точно это его кормили.
В открытой палатке виднелась коляска. Мама, должно быть, спит в спальном мешке. И все жилье на двоих.
- Вам здесь не скучно? – приподнятым голосом спросил, подходя, Капустин.
Девушка поджала губы с явным намерением не разговаривать – скуластая, с темными волосами до плеч, яркими глазами и роскошными ресницами. Под сарафаном гладкая кожа. Она была притягательна.
- Здесь так замечательно – лес, грибы, ягоды и будто нет войны, - сказал Ваня. – Хотите, я вам земляники соберу, или малины – что попадет…
Малыш насосался досыта маминого молока и откинул пуховую головку – наверное, сразу уснул. Мама спрятала грудь в сарафан.
Так и не дождавшись от беженки ни одного слова, Ваня направил стопы в чащу.
- Лес веселит человека! – сказал на прощание.
За первым кустом закричал:
- Что я нашел!
С надеждой, что официантка из чисто женского любопытства подойдет посмотреть. Бесполезно…
Только смерть шла по пятам, не отставая от выбранной жертвы.
Солнце скользило по стволам, опускаясь к горизонту – рябили блики. В тени были шишки и маслята. Лес смотрел на Ивана отечески.
У Вани была мечта – окончить войну победою и остаться монахом в Киево-Печерской лавре. Он никому о ней не признавался – доверял только лесу.
А вот Саня Готовцев доверил свою. Мечтает заняться политикой. Жена у него ведет какой-то сайт, и очень служащий автобата хочет там спорить со всеми известными журналистами мира. Хочет доказывать, что хохлы – это нелюди, победа над ними – благо для всего человечества. Он хочет лепить политику, но боится обкакаться перед политиками.
А вообще Саня – философ.
- Самое страшное, - утверждает, - это не смерть, а её ожидание. Так что не стоит напрасно бояться.
Ваня присел, не набрав пол пакета грибов. Вдруг ему вспомнились волосы официантки, которые она наверняка расчесывает перед сном. Вспомнил с вожделением и стал мечтать о ней…
Летний яркий день, тяжелый и обильный, умирал медленно.
В воздухе росла тревога. Закричали наперегонки вороны. Дыхнуло прохладой.
Канонады еще не было, но что-то раззадорило воронье. Они каркали кружась над лесом, будто спорили – на чью сторону перелететь.
Западная побеждала. Та сторона источала энергию, волю к насилию.
Местный мир напрягся, словно силач на помосте у штанги, готовый поднять её до небес и грохнуть о землю – и пойдет сеча велика и страшна!
Ветер с запада тащил грозовую тучу – стало ещё прохладней. Но дождя ещё нет.
Ваня решил – пора возвращаться.
Полня собой небо, загрохотал гром.
За кустами залаяли собаки – явно бродячие и, возможно, голодные – такие на все отважатся. Сколько их – две, три…целая стая?
Ваню остановило сердцебиение и ещё лед предчувствия где-то у темени. Лоб холодно взмок.
Капустин раскатал подвернутые рукава камуфляжной служебной куртки, одетой не для тепла, а от комаров.
Собаки лаяли, стервенеясь, но ещё не показывались на глаза.
Можно забраться на дерево и позвонить ребятам, чтобы пришли с автоматами. Но в преддверье грозы – как-то не комильфо.
Неужто набросятся? Или пропустят?
Ваня погладил горло, нащупывая сонную артерию. Покусают за ляжки – не очень страшно. Если вцепятся в горло, тогда хана…
Надо бы палку себе подобрать. А лучше дубину… И не бежать, а идти. Побежишь – им сигнал.
Ну, ты, Ваня, попал! Хреново, друг. Хреново…
И тут он увидел их. Собаки бежали на него стаей, будто посланные чьей-то командой – отборные, крупные, злые, голодные…
Ваня достал мобильник. Было ровно семь часов. Сейчас в батальоне ужин. Симпатичная официантка офицерам прислуживает…
И мною сейчас закусят – подумал он…
И тут они набросились, не дав возможности Ване позвонить друзьям – одинаково матерые, без лая, но с рычанием.
Сбили с ног. Вцепились зубами – в руки, ноги, бока, лицо… горло…
Боль набросилась – его начали рвать клыками. Рвали кусками, давились и ели – заживо съедали молоденького водителя автобата. Он кричал, отбивался как мог, но скоро захлебнулся и криком, и кровью, и болью… и обездвижил.
Война собачьими клыками пожирала человечину.
Трава стала красной от крови. Разорвана в клочья одежда. Смяты грибы в пакете, которым он пытался отбиться.
А вокруг ни души.
Ведь у Смерти нет души: она – лишь Темная Сила.
Надо же где подстерегла – ад райской местности: лес, кусты, трава, цветы… и подступающая гроза.
Спасите, русские святые от исчадья адского!
Сознание угасло.
Человек весь в крови недвижимым лежал на спине, и его пожирали бездомные псы…
Упали первые капли…
Еле-еле успели поужинать и разбежаться – кто-то в столовой остался в шахматы поиграть или козла забить.
Саня добежал до машины. С другой стороны в кабину стучался Петрович – сосед-водитель, непосредственный начальник Вани Капустина.
Готовцев открыл ему…
За окном свистал лесной шторм. Среди деревьев трещало и выло. Где-то, щёлкнув выстрелом, упал ствол, переломившись. Или большая ветвь оторвалась. Что-то стукнуло по фуре…
Вот гром прокатился, дождь усилился.
Петрович ворчал:
- А мой салабон за грибами пошел.
Саня поддакнул:
- Говорил, что любит. Откуда он у тебя?
- Из Российской глубинки. Доброволец. А всех навыков – год службы на срочной водителем. Я ему завернул там с ужина – мокрый придет и голодный.
- У меня микроволновка есть, - сообщил Готовцев.
- Ты вообще как барин живешь…
Саня включил музыку.