ТВОЙ РАЗМЕРЧИК ЕСТЬ!

Колыванов – Нестерова – Акташев и Вика. Суббота, день.

- Тётка сразу раскололась, без вопросов! – возбуждённо говорил Акташев, сидя на своём столе и размахивая кривыми руками. – Сразу! Он же с рыбалки к ней в два ночи прилетел. Пьянющий… В ограду въехал, и заснул за рулём, отключился – машина пока сама в поленницу не уткнулась, и не заглохла, так и катилась. Тётка дверь открывает, а он из машины – бац! – прям под ноги ей. И храпит. Ну, она-то сразу увидела – бампер в крови, фара разбита, трещина на стекле…

- Так он что, даже сам не понял, что человека на полном ходу сшиб? – возмутилась Анастасия.

Акташев пуще прежнего руками замахал и чуть не свалился со своего стола; Нестерова эту вольность позволяла – более интересным был рассказ про визит к родственнице покойного Боярышникова.

- Да вы что, Анастасия! Я ж говорю: кривой был, как турецкая сабля. Вот так рыбалят у нас… Ну, тётка знает, что ему на работу утром. Уволили бы запросто. Она его в чувство и привела. За пару часов.

Колыванов в первый раз поднял голову от бумаг. Он внимательно изучал КУП за позапрошлый год, забираясь всё дальше и дальше; высоченная стопка таких серых фолиантов, хранящая на себе архивную пыль, ожидала его на стуле рядом, и вдвое больше – на полу.

- Что, прямо так и привела? Сняла алкогольное опьянение?!

Опер захихикал:

- Василь Иваныч! Ты вон у Анастасии спроси… В химлаборатории комбинатовской, знаешь, какое зелье варят?! Мо-ощное. Покойника подымет. У них же треть работяг с этим самым делом в понедельник в цеха приходит.

- Это правда, Анастасия?

Та только кивнула. Добавила неуверенно:

- Я не пользовалась. Это там, где нам анализ джинсов делали… Но девочки говорят: их начальник сам изобретает. Он молодой учёный, фанатик своего дела.

- Любопытно…

- Ну, вот. А тётка Боярышникова-то, она народными средствами. Баню затопила, травы какой-то накидала и его туда. Он там сначала чихал, потом орал, потом бился вроде как об стены головой… Ничо! Вышел, как огурчик, тётка племяша вызвала и он его к восьми утра на своём «жигулёнке» в таксопарк и доставил. А потом, видишь, как оно?

- Вижу… - хмуро бормотнул следователь. – Кстати, а что с рейкой? Что твой спец всё-таки сказал.

Поняв, что больше не петь соловьём, Руслан Акташев слез со стола и сразу стал тише, скромнее.

- Так эта… он говорит – она не то, что бракованная, она вообще… Ну, то есть, она никак!

- Руслан, давай по-русски! – рассердилась Нестерова.

- Ну, я ж говору: она уже хлопнутая была. И подварена. А это все – каюк! До первого столба. Её в принципе нельзя было ставить никому и никуда…

Колыванов и Нестерова переглянулись; женщина отодвинула от себя справку, которую писала и охнула:

- Это же убийство… реальное убийство!

- Я чё и говорю!

- Так, Руслан, садись, пиши рапорт. Я Чайковскому покажу, он сразу постановление выпишет… надо этих механиков закрывать. Как ты сказал?

- Галазов и Нефёдов.

- Вот-вот…

Но Акташев вдруг закружился по комнате, изображая рыскающего охотника.

- Обождите, Анастасия, обождите… Это успеется. Вы главного не знаете. Тама дальше самое интересное.

- Вот чёрт сивый! Не томи давай!

Акташев подмигнул Колыванову, приосанился и с деланной небрежностью сообщил:

- Вообще-то… его машина уже вечером накануне готова была. Механики упирались, делали, он им ящик пива обещал. Это мне точно в диспетчерской сказали. Даже запись сделали о готовности к смене.

- Так… так а какого дьявола тогда? Почему…

- Вот то-то и оно. Завгар мне шепнул: он утром идёт, а эти два клоуна опять машину раздербанили. Меняют рулевую рейку. И он видит – они какую-то ставят, левую, а новую сняли… Он им: вы чё творите?! Он же убьётся на ней! А Галазов ему – дескать, не твоего ума дело, нам начальство приказало, мы и ставим…

- Кто приказал! - быстро, как ножом ударил, воткнул свой вопрос Колыванов.

- Не сказали. Завгар обматерил их да ушёл. А через три часа Боярышников разбился. Прикемарил, видать, за рулём всё-таки, руль-то вывернул, рейка и лопнула.

Анастасия хлопнула ладонью по столу. Она покраснела – то ли от злости, то ли от досады, а может быть просто от возбуждения.

- Какая гадость! Я считаю, надо этих людей брать и допрашивать! Прямо сегодня!

- Акташев прав… - проговорил Колыванов сонными, равнодушным голосом. – Они исполнители. Надо выяснить, кто отдал это распоряжение, к кому ниточки ведут. А так, как максимум, один выкрутится, а второй всё возьмёт на себя и сядет. За хорошую мзду.

- Так что же, нам теперь ничего не делать? – женщина всплеснула руками и бессильно откинулась на спинку стула. – Вы вот, оба, что мне предлагаете?!

А опер не успокаивался. Он кружил по кабинету, подошёл к окну, потрепал «Ваньку Мокрого», а потом снова вышел на середину, снова выделывая ногами какую-то немыслимую «цыганочку» и чуть не прихлопывая.

- А на минуточку, я знаю, почему их пока нельзя брать! – пропел он торжествующе. – Зацепочка одна есть, по такси…

- Какая?! Я сейчас в тебя кину чем-нибудь!

- Корешок у меня есть. Один…

Акташев жмурился, давился смешками, и Колыванов понял – он просто скрывает своё волнение. Информация действительно была стоящей. И опер это знал – просто немного набивал себе цену.

Комочек бумажки просвистел мимо опера – пущенный со стола Насти; Акташев поднял его, отнёс к урне в углу и продолжил без прежней дурашливости и даже с укоризной:

- …который самогон гонит. Так вот, он ночью – не спит, ночью самый клиент. И двенадцатого апреля, стало быть, в светлый день космонавтики… то есть в ночь с двенадцатого на тринадцатое, тоже не спал.

- У окна сидел, да? Как бабка старая.

- Так он на Товарной живёт, на даче, круглый год. У дороги дачка… И он видел, что около полуночи такси на станцию - раз! А потом, минут через пятнадцать – и два, обратно.

Анастасия фыркнула разочарованно:

- И всего-то? Да кто-то просто машину к поезду заказал. Чтобы уехать!

- А вот и тут и спасибочки ваши, Анастасия свет Батьковна! – возликовал опер. – Мы с товарищем Кустиком проверили. По билетам! Это одиннадцатого ночью в Прихребетске садились двое командированных с Комбината, пятнадцатого семья уезжала… А в ночь с двенадцатого на тринадцатое – ни-ни! Ни одного пассажира.

Нестерова смотрела на опера уже по-другому: настороженно. Колыванов понимал, что в этой хорошенькой головке под золотыми волосами пошла работа: работа аналитическая, сыскарская. И не ошибся. Пройдя по цепочке умозаключений, Нестерова выдохнула:

- Таксопарк! Снова таксопарк… а там есть только один человек, у которого ум такой, чтобы что угодно организовать.

Она встретилась глазами с Колывановым и он кивнул. Подумали они об одном и том же человеке.

- Спасибо, Руслан! – Колыванов поднялся со своего места. – Вот это, действительно, очень ценная информация. Тогда давайте с Ростиславом… То есть Святославом, покопайте таксопарк. Там «корешки» есть?

Акташев развёл руками.

- Эх! Уже нет. Кто спился, кто разбился…

- А я вам дам корешка. – Колыванов улыбнулся. – Молодой, весёлый, волос курчавый, зовут Валерой, кроссворды гадать любит. Скажите, что от меня… Даже пароль дам, для связи.

- Во как! Давайте.

- Гу-а-ява… - проговорил следователь, улыбаясь.

- Кого?

- Экзотический фрукт. Из шести букв.

Опер записывал незнакомое слово на клочке бумаги. Анастасия, с усмешкой наблюдавшая за ним, прикрикнула строго:

- А рапорт всё равно напиши, Руслан! Про механиков. Иначе шеф ничего не подпишет…

Акташев сел с Кустиком писать: сам он был в письменном русском не силён, делал фантастические ошибки, а Колыванов тихо приблизился к столу Нестеровой.

- Ну, что… - спросил он деликатно. – Не нашли пока ничего… в архиве?

Анастасия подняла глаза, ответила со скрытым раздражением:

- Не нашла! Ничего похожего в архиве нет. За пять лет дела пересмотрела… Даже за семь!

- Точно? – Колыванов склонился над ней, нахмурился.

Женщина разозлилась:

- Точно! Я не дурочка шестнадцатилетняя… не было у нас такого. И не надо на меня давить!

Она обиженно отвернулась, продолжила писать; Колыванов потоптался на месте, потом снова спросил:

- А что, кстати, с нашим Кашаповым? Суббота уже, а он в КПЗ до сих пор… Ему предъявили что-нибудь?

- Да, Перфильев предъявил… - буркнула Нестерова. – Сто тридцать первую… Заявление на него написали. Ильин был в ярости, он уже вроде как свидетеля нашёл по избиению в кафе.

- Вот как…

- Ну да… Если бы вы, Василии Иванович, будучи под мухой, на субботнике не раскололись про «волгу»… - ядовито отметила Настя. - …То товарищ Ильин бы этого свидетеля уже предъявил! У него это быстро… получается.

- Чёрт. А кстати, на субботнике… я себя хорошо вёл?

- Хорошо. Пока не перебрали…

- Вы простите. Я водку плохо… переношу.

- Чёрт, но сказать-то могли раньше!

- А я как-то не подумал… Ну, был в своих мыслях, понимаете…

- Ох, вы даёте! Вы просто…

Она хотела что-то ещё сказать, колкое, но тут в дверь кабинета постучали. Постучали и вошли; это был дежурный – лысоватый, смущённый милиционер.

- Анастасия Олеговна, тут гражданка следователя Перфильева ищет…

Нестерова с каменным выражением на лице ответила: «Товарищ Перфильев на больничном, гипертония у него…» - на что Колыванов понимающе усмехнулся, а Акташев издал ядовитый смешок. Милиционер замешкался, оглядываясь на дверь.

- А кто там? Ну, пусть проходит ко мне…

- Гражданка! Проходите.

Козырнув, он ушёл, а в кабинете появилась девушка. Высокая, худая, почти безгрудая; скуластое лицо, прядки волос с пепельным оттенком, огромные бесцветные глаза… Колыванов узнал: это та самая, из харчевни. И одежда на ней та же самая была: джинсовая юбка да курточка, только вот на ногах большие растоптанные кеды.

Он уже догадывался, что скрывают эти кеды, под необыкновенно тонкой щиколоткой: исцарапанные, истерзанные ступни со ссадинами.

Девушка молча шла к столу Нестеровой. Та её тоже узнала. И даже отпрянула назад. Сложила руки на груди. Удивлённо произнесла:

- Ого! Что, Вика? Неужто нашла?

Вика без приглашения опустилась на стул перед Нестеровой – Колыванов отодвинулся; сверля женщину точками-зрачками, хрипловатым голосом ответила: «Не нашла. Я по другому делу!». И сложила на коленях руки – тоже очень худые, с короткими ногтями, покрытыми лаком.

Несколько секунд Нестерова разглядывала посетительницу, потом объявила, обращаясь ко всем:

- Знакомьтесь, товарищи… Виктория Пермякова. Шестьдесят второго года рождения. Пять лет назад обвинялась по сто третьей, в убийстве своего сожителя. Но дело прекратили за недостаточностью улик… Тело так и не нашли.

Вика слушала это всё молча. Полезла в карман куртки, достала мятую пачку сигарет; Колыванов выкинул руку с зажигалкой.

- …и тогда она мне сказала: найдут – приду! – мрачно усмехнулась Нестерова. – Так если не нашли, Виктория Вячеславовна, по какому вы делу, да ещё к следователю Перфильеву?

Колыванов заметил, как напряглась Анастасия, как она зазвенела струной. Но странно: смотрела она на Вику без злобы и без отвращения, хотя наверняка прекрасно знала, чем та занималась в харчевне. С сожалением, сочувствием и горячей досадой смотрела…

Прикурив от его зажигалки, Вика немного расслабилась. Снисходительно оглядела кабинет, Акташева с Кустиком. И произнесла ровно, заученно, без особых эмоций:

- Заявление хочу сделать. По поводу моего мужа, Сейфулы Кашапова, который у вас парится. Как законная супруга.

Колыванов и Нестерова замерли - одновременно; женщина вопросительно изогнула тонкую бровь:

- Супруга? Вы уверены?

Вика с презрительной усмешкой выпустила в воздух кабинета клуб дыма. Несколько бумаг, паспорт с затёртой обложкой появились из внутреннего кармана потрёпанной джинсы, легли на стол. Немигающим взглядом уставившись на Нестерову, девушка ответила:

- Абсолютно. Расписались мы в ИТК-9 в Калачовке, двенадцатого апреля. А потом, значит, медовый месяц у нас был, в колонии. Так и кувыркались мы с ним там… пока его не выпустили шестнадцатого.

Кустик во все глаза смотрел на Вику, часто моргая светлыми ресничками; Акташев прыснул в кулак. Нестерова оправилась от удивления, вздохнула; достала из стола чистый бланк протокола допроса свидетеля, проговорила:

- Что ж… Раз Юрий Сергеевича нет, давайте я вас, как свидетельницу допрошу. Делу это не помешает.

Колыванов встал. Оглядел Вику ещё раз, оценивающе.

- Я выйду, не буду мешать, Анастасия.

Нестерова только мельком кивнула.

Колыванов – Нестерова – Чайковский. Суббота, день.

Чайковский перечитывал заявление Виктории Пермяковой, казавшееся страницей из старинной книги, набранной готическим шрифтом: рубленые плоские буквы, сплюснутые в рельефную вязь. Перечитывал, не веря ни ему, ни своим глазам.

- Конечно, мы тут же связались с ИТТК-9, Пётр Афанасьевич… - ровным голосом поясняла Нестерова, сидевшая напротив Колыванова за «совещательной» частью стола. – Всё подтверждают. Вот справка о том, что Пермякова Виктория Витальевна вышла замуж за Кашапова Сейфулу Барысовича, без смены фамилии, в колонии… Процедура регистрации состоялась в четырнадцать часов тридцать минут двенадцатого апреля. В присутствии двух свидетелей со стороны невесты, одного – со стороны ИТК. Ну, конечно, работник ЗАГСа и сотрудник самой колонии. Вот штамп в ее паспорте… Вот штамп в паспорте самого Кашапова.

Прокурор вскинул светлые глазки на женщину.

- Как вы тогда… то есть как Перфильев-то просмотрел?! Почему это всё только сейчас всплывает, чёрт подери?!

Нестерова тонко усмехнулась:

- Юрий Сергеевич говорит, что Кашапов намеренно скрыл факт наличия супруги… Так сказать, не хотел связывать её с собой. А мне, когда я его задерживала, показал, что паспорт утерян, есть только справка. Но я проверила: он, действительно, написал заявление в паспортный стол об утере и встал на учёт.

- Да что ж это такое… А вдруг это всё липа?! – закричал Чайковский, отталкивая от себя бумажки.

- Ну, выяснить это можно только после командировки в Калачовку, Пётр Афанасьевич. Наши эксперты бегло подтвердили: печати подлинные. Я послала официальный запрос… но так, по телефону, они подтвердили уже. По факту – они там действительно поженились, и Кашапов никак не мог быть в Прихребетске в предполагаемое время убийства Абалацкой.

- И что мне делать прикажете?!

Нестерова раскрыла дело Кашапова, ещё два часа назад лежавшее в перфильевском сейфе. Стала тщательно перекладывать туда бумажные листки.

- Как я и говорила, Пётр Афанасьевич. Выпускать надо, хотя бы под подписку о невыезде. Так сказать, для успокоения нашей прокурорской совести… И разбираться спокойно… Но ясно уже, что к убийству на Гнилом озере наш фигурант отношения не имеет – он был в это время в колонии, в помещении для свиданий. Со своей молодой женой. Честь по чести, как говорится. Ну, излишне говорить, что сомневаться в искренности показаний по делу Хохлова тоже не стоит. Машина Боярышникова уже экспертизу прошла, там ДТП, к которому Кашапов тоже непричастен.

- А заявление гражданина Буракова?! – Чайковский сорвался на фальцет и при этом смотрел на Колыванова, с яростью, будто считал, что всё это фокусы следователя по особо важным делам. – Об оскорблении, угрозах и так далее?!

Колыванов вздохнул.

- Были мы и у Буракова, Пётр Афанасьевич. Гражданин сей – великий пропойца, на момент написания заявления находился в ЛТП в Хребтово… Сейчас дома, но снова в состоянии невменяемости. Сомневаюсь, что он вообще был в харчевне «Вдали от жён», и участвовал в описанной им стычке с Кашаповым. Я полагаю, подлинность этого заявления надо ещё проверять и проверять. Оно ещё более сомнительно, чем документы по этой свадьбе…

Прокурор остервенело драл бороду, будто возомнил себя стариком Хоттабычем. За карандаш схватился, потом бросил. Пробормотал с ненавистью:

- Ну, Перфильев… Ну, я ему! Ну… просто чёрт знает что такое!

- Юрий Сергеевич очень плох. Видите, какая погода – давление скачет! – скорбным тоном сообщила Анастасия, сделав губы бантиком. – Лежмя лежит… Так что я думаю, есть смысл дело мне передать, я его – начала, я и закончу. А вообще, по хорошему, прекращать надо.

Чайковский открыл рот, и тут же пальцы Нестеровой положили перед ним отпечатанное на машинке постановление.

- Я тут всё подготовила, Пётр Афанасьевич. Давайте подпишем и снимем грех с души! – кокетливо улыбаясь, предложила женщина.

Прокурор медлил, и тогда лицо женщины посуровело. Под сладостью проступила жёсткость, и Колыванов ею залюбовался; до того залюбовался, что нахлынуло даже минутное влечение к этой взрослой, умной бабе, со стальным стержнем внутри… Он на миг представил её не в форме, а в пене простыней, тёплую со сна, домашнюю и тут же отогнал эту мысль.

- Напомню вам, Пётр Афанасьевич, что Кашапов сидит с понедельника, без всякого предъявления обвинения… По неизвестным мне причинам товарищ Перфильев этого не сделал, а я, как старший следователь, не могу этого так оставить.

- А адвокат?! Адвоката же ему назначили?

- Адвокатом ему дали Оконникову, Людмилу Павловну, которой под шестьдесят и которая самостоятельно даже запрос написать не может – руки трясутся! – отрезала Нестерова. – И вы это знаете. За всё это время она даже не пришла к нему, ни разу… Надо – вы-пус-кать!

Чайковский осел в кресле. Как сугроб тающего снега – тающего на глазах.

...Через пять минут они покинули кабинет Чайковского. Нестерова повернула не на главную лестницу ГОВД, а в сторону левого крыла; прошла быстро, толкнула дверь «пожарной» лестницы, выскочила на сумрачную площадку, где воняло куревом, да стояла на полу заполненная окурками урна; прислонилась к стене и со стонущим «Уфф!», чуть не сползла по стене. Она сделала движение ногами, будто хотела избавиться от туфель, но, конечно, не избавилась, только слегка выпростала пятки из их плена.

Колыванов раскрыл портсигар.

- Как вы узнали, Настя, что наш Перфильев у тёщи на даче, интересно?

- А он всегда там прячется, когда жареным пахнет… Тёща-то – бывший областной судья. Вот он больничный оформил и сбежал. Помните, когда вы с Кашаповым разговаривали? Так он в это время в поликлинике сидел… со своей гипертонией.

Анастасия тихонько, но счастливо засмеялась. Тоже достала из кителя сигареты, прикурила от поданной Колывановым зажигалки. В тишине лестничной площадки только гулко топали этажом ниже чьи-то милицейские ботинки.

- Да-а… - протянул следователь. – Грубо ваш Ильин работает. Очень грубо…

- А у него прозвище – Колун! Он колет – хорошо. Кого угодно.

- И всё равно – очень неартистично. Зря он этого Буракова привязал к делу.

- Схватил первого попавшегося. Ему же надо было Кашапова в камере тормознуть…

- И что теперь будет?

Женщина посмотрела на Колыванова протяжно, потом на папку в руках, устало отвернулась:

- Торжество социалистической законности… как вы и хотели. Мне одно интересно: что за «железобетонный» свидетель, всё-таки, которого Ильин нашему Петру Афанасьевичу обещал?! Нет соображений?

- Нет, увы. Но и Ильина самого нет…

- Вы правы. Нет с самого утра.

Колыванов переминался с ноги на ногу. Настя вдруг засмеялась негромко, рассыпала по плечам золотые пряди.

- А Пётр Афанасьич аж слюной исходит, вас вот в этом… наблюдая. Вы ему правду про значок сказали?

- Ну… не очень.

- Заведите интрижку с продавщицей, обаяйте. Глядишь, обновите гардероб.

- Типун вам на язык.

Женщина взяла, да и озорно показала язык – маленький, нежно-розовый.

- Ща-з! Я этим языком работаю, как видите. Уболтала вот Чайковского… Сейчас пойду Кашапова вашего выпускать.

- Может, я?

- Не-ет, лучше я. Хочу ещё раз к нему приглядеться. Вы давайте-ка в гостиницу… Или в кино сходите. С понедельника пахать начнём, по Абалацкой и ограблению.

Настя выбросила окурок в ведро, помахала рукой; пошла по коридору. Смотря на её удаляющиеся ноги в разношенных туфлях, Колыванов увидел: женщина глянула на наручные часики, бросила про себя с досадой: «Да где Ильин, язви его!».

Ильин и другие. Суббота, день.

Майор Ильин, о котором они сейчас говорили, в этот момент находился сравнительно недалеко. В паре автобусных остановок. В харчевне «Вдали от жён».Там сейчас было довольно многолюдно: правда, совсем не по причине наплыва посетителей…

Глупо – от страха, улыбающаяся Алия, не скрывающая свой страх Ася, Лина, с застывшим каменным лицом, Яна, вылечившая герпес, но умудрившаяся где-то разбить бровь… и даже полная Маруся – все сидели в зале на стульчиках. Здесь же дежурили несколько патрульных, сидела дородная тётка с сумками и интеллигент с книжкой. Понятые, выхваченные с автовокзала. Интеллигент доложен был уезжать ближайшим автобусом в Миасс, но Ильин, понизив голос до зловещего шёпота, в трёх-четырёх фразах настоятельно рекомендовал ему этого не делать и даже успел рассказать, что с очкариком будет, если тот нарушит приказание.

Сам Ильин, в отутюженном кителе, стоял у входа в маленький коридорчик, где скрывались две комнатки «для пересыпа» дежурной смены. В женской коротали ночи Ася и официантки, порой и проститутки – те их пускали, а мужскую занимал Сейфула. Вот там сейчас работала троица: Ильясов, Чирков и Перфильев, шерстили всё крохотное помещение. Впрочем, следователь, вытащенный Дамиром с дачи, тоже чего-то страшно боялся, о чём-то хныкал, жаловался на гипертонию; поговорить бы с ним, выяснить, чего это плюшевая лиса виляет, что успел начудить – да времени не было у майора.

Его орлы искали хорошо, и должны были найти. То найти, что так нужно.

- Товарищ майор! – выглянул в коридорчик Чирков. – Обнаружили…

Ильин щёлкнул пальцами, как фокусник. Снял фуражку.

- Товарищи понятые… вы, вы и вы! – он указал на тётку, очкастого и кривоногую обезьянку. – Пройдёмте с нами, пожалуйста!

Алия инстинктивно поднялась с места, но, обожжённая его предостерегающим взглядом, хлопнулась обратно и присосалась к своему пиву. Остальные последовали за майором.

В небольшом пенале, содержавшем двухъярусную кровать, тумбочку с маленьким японским телевизором и старую вешалку, ожидал их и скалился Ильясов. Ильин указал на кровать:

- Гражданка Рязанцева… Элина Анатольевна, так?

- Так…

- Скажите, на какой кровати спал обычно ваш работник, Кашапов?

Лина закусила губу, едва выговорила:

- На нижней…

- На нижней? Уверены? Очень хорошо!

Ильясов откинул одеяло, завернул вместе с матрасом. На панцирной сетке – тряпка. Опер разбросал её концы… Все увидели женскую туфлю, с полуотломанным каблуком-шпилькой и вырезанным носком, тёмно-синюю; внутренность её когда-то была светло-коричневой, бархатной. А сейчас пестрела бурыми пятнами.

- Итак, товарищи понятые… вы всё видели. Женская обувь обнаружена здесь, вот следы крови. Внимательно рассмотрите туфлю, пожалуйста… Товарищ следователь, оформляйте.

Через пятнадцать минут Ильин уже был на воздухе. Стоял, жмурился, вдыхал бензиновый запах автостояночного пятачка. Вокруг суетились люди, пришёл автобус из Златоуста… Спешили, толкались, кто-то ругался с таксистом, на гармошке играл недавно появившийся тут инвалид Петя, вроде как бывший афганец – безногий. В одной руке Ильин держал фуражку, в другой – пластиковый пакет со злополучной туфлей, измаранной кровью.

Отличный день, отличное небо, пусть и серое, и тепло как раз кстати… Всё отлично вышло.

Отчаянно сигналя, распугивая толпу, к харчевне подлетела машина. Огромный, и угловатый, как чемодан, «Опель-Сенатор» диковинного янтарного цвета, ещё с транзитными номерами. Ильин прищурился: машину эту видел впервые, а вот человека, выскочившего из-за баранки – хорошо знал.

Ираклий, в светло-голубом «Адидасе» и белых кроссовках, темнел лицом. Багровым от ярости.

Подскочил к майору, заговорил резко, без акцента:

- Командир, зачем так? Что за кипеш у меня… Почему?!

- Потому, что кончается на «у»! – рассмеялся Ильин. – Ираклий Нузгарович, в опасные игры играете. Бывших зэка пригреваете, да?

Ираклий быстро сообразил, о чём говорит майор; угольные глаза блеснули, усы, недавно снова начавшие отрастать – подбривал их хозяин харчевни! – стали торчком.

- Какая тут разница! Он на учёт встал, к участковому я его возил! – закричал Ираклий. – Беспредел, командир… Зачем мне людей пугаете?!

- Это не я пугаю… Это вот! – и Ильин сунул под нос туфлю в пакете. – Бабы убитой вещи в кровати твоего Кашапова.

Ираклий соображал, решал про себя какой-то сложный ребус; соображал мучительно, на высоком бронзовом лбу морщины пошли, как глубокие овраги. Прохрипел:

- Мы же договорились… Я все привёз… что он не при делах!

Ильин не понял. Что этот полугрузин несёт?! Но решил не вдаваться в ненужные подробности. Тем более, что они ничего не решают, вещдок есть вещдок, свидетель есть, о чём вообще, говорить?!

Посмотрел на «Опель», снисходительно, цокнул языком:

- Машинку новую взял, Ираклий? Ох, на «четвёрочке»-то ты скромнее выглядел…

- Это не его туфлЯ! – выкрикнул Ираклий.

- Не туфлЯ, чмо ты черножопое, а тУфля! – наставительно проговорил Ильин. – Русский учи, полукровка… Ладно, мне некогда с тобой тут лясы точить. А питьё у тебя противное, компот… Как моча вон с того твоего заведения. Наверное, отливаешь, да?

И потрепал Ираклия по плечу – пакетом с туфлей; потом хохотнул, нарочито аккуратно смахнул с этого плеча пылинки; Ираклий стоял, не шелохнувшись, а Ильин так и пошёл с пакетом к своей «волге».

Насвистывая, Ильин вступил в кабинет Чайковского – весёлый. Должны были с Перфильевым, но тот по пути отпросился в аптеку за таблетками; майор разрешил. Перфильевское дело – бумажки заполнять, он это всегда успеет. А сейчас важно закрепить успех…

Чайковский смотрел на него светлыми кружочками глаз. Ни дать ни взять – пуговицы от бабского халата.

- Ну, что?

- Всё, Пётр Афанасьич! Дело в шляпе, как говорится… - Ильин бухнул злополучную обувь на стол, развалился на стуле. – Вот вещдок, туфля убитой, группа крови, я совершенно уверен, совпадёт… В бытовке этого Кашапова. Ну, а мой свидетель, некая Чувашова, Александрина Николавна, двадцати шести лет от роду, всё и описала.

Майор подсунул Чайковскому бумаги; светлые глазки упали на них, впились. Побарабанивая сильными, белыми, с рыжеватым волосом на фалангах, пальцами по полировке, Ильин комментировал:

- Показывает, что на самом деле Кашапов прибыл сюда на попутках, увидел её у харчевни десятого апреля, переспал… Затем они одиннадцатого встретили эту бабу на станции, обманом заманили в гости, к дружку кашаповскому, сторожу Понюшко… Он и клиент Александрины тоже! Убили её там, с целью ограбления. Как-то вот так. Ну, а признательные Кашапов сам подпишет, вот увидите.

Чайковский внезапно проскрежетал – нехорошим голосом:

- Ты всё сказал?!

- Да, почти… - Ильин смешался. – А что такое, Пётр Афанасьевич?!

- Ничего! Ничего хорошего! Эта твоя Чувашова сама всю эту херню писала?! – прокурор ткнуло розовым пальцем в протокол.

Протокол заполнял Чирков – мелким аккуратным почерком, Александрина бы не смогла. Там, где она с трудом начертала стандартную фразу о знакомстве с текстом и поставила роспись, темнело несколько бурых пятнышек.

- Нет, оперативник, она… она руку поранила. А что?

- А вот что, мудила!

И Чайковский, выхватил из стола, грохнул перед ним на стол кашаповское дело. Да и раскрыл быстро – в нужном месте.

- Читай! Читай, говорю!

Глаза Ильина бежали по строчкам, где слиплись друг с дружкой острые, сплющенные буквы почерка Вики, потом машинописный текст справки, потом – написанное Нестеровой…

Ему стало трудно дышать. Сглотнул, пальцами схватился за воротник форменной рубашки.

- Что?! Двенадцатого апреля – свадьба в колонии? Да не может быть! Это же липа!!! Это же стопроцентная липа, вы что, сами не видите?!

Прокурор усмехался – одним углом рта, зло.

- Липа? А ты сгоняй в Калачовку, майор, под Челябинск… Сгоняй! И докажи, что это липа! Знаешь, что липа? Фуфло это твоё, эта вот Александрина и эта туфля идиотская! Ты в зад себе ее засунь… У меня вон – официальный ответ на руках. И к Кашапову претензий по этому делу – нет!

- Кто… принёс? – бледнее, пробормотал Ильин.

- Не важно, понял?! Не важно – совсем! И Буракова своего – туда же… Где ты его взял, чем прижучил? Опять из своих запасов говнюков всяких вытаскиваешь?

Чайковский чёртиком выскочил из-за стола. Его маленькая, но крепенькая фигура словно увеличилась в размерах и он моментально вырос; да так, что казалось: его лысая макушка касается герба РСФСР на стене.

Ильин вздрогнул. Попытался стряхнуть с себя наваждение – может, это сон? Нет, всё так и было. Так вот почему молчал Ираклий, ничего не сказал… не он ли это всё устроил?! Да легко. Ильин сам знал – калачовское начальство давно уже слыло продажным, не раз сталкивался; говорили, у ним липовые справки на поток поставлены, УДО твёрдую таксу имеет, кум себе вторую дачу в Крыму отгрохал… И Перфильев. Сука Перфильев! Вот отчего он на дачу сбежал и сейчас не придёт Перфильев.

- И что же… выпустили его?

- Выпустили! – заверещал прокурор, как раненый заяц. – Я выпустил, мать твою! Я – выпустил, потому, что ты косяки напорол! Я ведь знал… Всё! Не желаю об этом больше слушать нечего. Нестеровой дело вернули, она занимается.

Ильин деревянно поднялся. Как кукла. Не оборачиваясь, направился было к двери, потом вернулся, потянул руку к пакету с обувью:

- Я… заберу!

- А вот хрен тебе! – Чайковский смахнул пакет, вместе с делом Кашапова, себе в стол. – Иди себе… с миром. Лучше б ты, Сан Саныч, из отпуска своего не выходил!

Ильин покинул кабинет прокурора в полном молчании, казался совершенно спокойным. Прошагал по коридору, машинально, негромко и даже приветливо ответил на кивки знакомых. Вернулся в кабинет угрозыска на первом этаже. Там его ждал Ильясов. Встал – большой, кривоногий, длиннорукий.

- Ну, Сан Саныч, девку привозить? Её в КПЗ можно пока, пусть посидит, ведь соучастница…

- Дамир! – ровным голосом попросил Ильин. – Дай мне шахматы, пожалуйста.

- Шахматы:?! А, вот эти?

- Да.

Удивлённый Ильясова достал с полки шахматную коробку, стоявшую там вместе с кодексами: Чирков с Ильиным порой играли в эту совершенно мутную и скучную, по мнению Ильясова, игру. Ильин вставил коробку ему в руки: «Держи… крепко!».

Затем помедлил и ударил. Кулаком. По коробке.

Удар был такой силы, что та разлетелась на несколько кусков, белые и чёрные фигуры заплясали на полу.

Подув на костяшки пальцев, Ильин кашлянул, одёрнул китель, пригладил волосы.

И уже совсем другим тоном, деловитым, приказал:

- Девку – в «санаторий», к Капитолине. А сам давай отдыхать. И чтоб до понедельника я вас с Чирковым не видел и не слышал.

- А это…

- Выполнять!

В дверях Ильин обернулся и отдал ещё одно распоряжение:

- Шахматы достань новые, где хочешь. А это всё прибери.

Кашапов и другие. Суббота, вечер – утро воскресенья.

Выпустили Сейфулу под вечер, в кромешную тьму. По улице гулял ветер, на удивление – тёплый, несмотря на конец апреля. Ветер этот срывал кончики с лиственных куч, бросал трухой в лицо. Чужой короткорукавный бушлат Сейфула распахнул: не холодно. Да, он на свободе, но под подпиской о невыезде – по поводу той галиматьи с заявлением гражданина, которого он в глаза не видел; и радости нет: какой-то осадок остался, осадок мутный. От того, как прессовал его майор и как беспокоился за него следак этот…

Не зря видать беспокоился. Шестым чувством Сейфула ощущал – ничего ещё не закончилось. Конечно, повезло, что выпускать его пришла та самая светловолосая баба – по фамилии Нестерова. О том, какой неожиданный фокус провернула Вика, он уже знал: Ираклий «зарядил торпеду», случайного алкаша, которого доставили в КПЗ вчера вечером. Он и рассказал, что Ираклий Мамедов, бросив все дела, укатил в Челябинск, что Сейфула нежданно-негаданно стал женатым человеком и что жена его – подумать только! – теперь Виктория Пермякова. Ну, да… А если бы «Виктория Кашапова»? Тоже неплохо звучит.

Конечно, эта Нестерова ни одному слову его не поверила. Казённо расспросила об обстоятельствах бракосочетания: но легенда, состряпанная Ираклием, была вызубрена, Сейфула весело отбарабанил её. Нестерова только криво усмехнулась:

- Что ж вы тогда с паспортом юлили, гражданин Кашапов? Когда вас задерживали в харчевне, вы сказали, что паспорта нет, только справка…

- Испугался! – сделал честные глаза Кашапов. – Я его хозяину отдал, вообще-то, он так приказал… порядок такой. А потом испугался. Мало ли.

Нестерова припечатала потёртую его паспортину к столу – красивой, сильной ладонью.

- Ну, берите, молодожён! А жена ваша… она сама зайдёт, в канцелярии получит.

- Спасибо.

- Да не за что. Работу работаю.

А на прощание, от дверей, она посоветовала: мол, берите жену да дуйте из этого города. Это будет самым лучшим. Впрочем, разумно посоветовала.

…Сейчас он ни о чем не думал, да и не хотел думать, но грезы вставали одна за другой – мелькали обрывки мыслей без начала, конца и связи. Как будто он впадал в полудремоту на ходу. Мрак ли, тёплая сырость или ветер, завывающий в проводах, вызывали в нем лишь одно желание – жрать-жрать-жрать! Он хотел сейчас одного – поскорее добраться в харчевню и набить брюхо настоящим горячим мясом. На косточке.

Еще днем сегодня увидел он гроб во сне, а в нем случайная попутчица его по электричке – Анна Михайловна в белом платье, с покойно сложенными на груди, точно выточенными из мрамора, руками. Строгий и уже окостенелый профиль ее лица был полон беспредельной скорби и великой печали…

Ему захотелось ее найти – немедленно, прямо сейчас. Но он не знал, где искать.

Который теперь час?

Он спросил, и случайный прохожий, слегка шарахнувшись от его фигуры, торопливо бросил: «Восемь уже!». Эге, так скоро настанет полноценная ночь…

Сейфула шел по городу наугад, не зная в какой стороне харчевня. Из здания ГОВД спустился по улице к трассе, вроде как определил направление – по заводским трубам. Перешёл дорогу и потопал мимо серых, в пятнах, пятиэтажек, за которыми серела всё та же промзона. Он не знал, что идёт мимо городского торжища, мимо барахолки, которая уже к семи часам вымирала, оставляя после себя в городушках прилавков мусор, вонь, рваные картонные коробки, раздавленные лотки от яиц и пустую тару. Нормальные люди не заходят сюда после девяти, пробегают это место, спеша. Даже нарваться на алкоголика, собирающего пустые бутылку, или на компанию выпивох – ничего хорошего.

И Сейфула бы прошёл, не услышь он плач. Плач доносился из этой темноты, кое-как освещённой и был – детским. Конечно же, направился туда. Нашлись спички в кармане, пригодились; минут пять шарился среди прилавков, жёг спички, чертыхался, поскальзываясь на очистках и корках – а потом увидел её, вжавшуюся в деревянный короб, как в гробик. Девочка лет пяти, голоногая, в ботиках без шнурков, в легком пальтишке – несмотря на теплынь, она продрогла; не первый час, поди, под ветром… Он оглянулся в недоумении: как так, неужели он один слышал этот плач?! Почему никто не нашёл её раньше?!

Значит, так было угодно Небу.

Она даже не испугалась, когда Кашапов подошел к ней – посмотрела на него большими черными глазенками, изредка всхлипывая. Лицо девочки, под каштановыми волосиками «под горшок» - бледное и изнуренное; ела ли она вообще сегодня?

Сейфула стал ее расспрашивать – кто она? где живет? кто родители ее и где они?

Девочка вдруг оживилась и быстро-быстро залепетала ему что-то на своем детском языке. Из чего Кашапов понял, что девочка убежала из дома, когда ее мама по попе отшлепала, а теперь она бы рада вернуться, да не знает куда идти.

- Кто ж тебя так напугал?!

Действительно, чего она это забилась в деревянную конструкцию? От кого пряталась? Но тут ребёнок вздрогнул и замолчал, замкнулся; Сейфула, улыбаясь, ещё спросил:

- А где ты шнурки от ботинок потеряла?

Ответ тоже обескуражил: девочка завязывать их не умела, спутывала, вот мама и отобрала… Сказала, сама будет вставлять и завязывать. Сейфула вздохнул:

- Ладно… Давай вместе поищем твой дом. Ты не против?

Девочка согласно закивала головой.

Сейфула снял с себя бушлат, закутал в него ребенка, с головы до ног и поднял этот невесомый куль на руки.

- Куда идем?

Девочка указала пальчиком направление движения и через минуту, согревшись, уснула. Сейфула угрюмо задумался.

Вот еще вздумал связаться! – пенял себе, понимая, что человек, подозреваемый в маньячных деяниях, в данную минуту совершает действия весьма двусмысленного характера. Он посмотрел на доверившегося ему ребенка. Девочка согрелась в его бушлате, и бледный румянец разлился по ее щечкам. Она спала крепким и блаженным сном.

Вместе с сумерками на город с гор за Сыростаном надвинулся густой, молочный туман. И ветер вроде бы стих. Кашапов шел, наугад выбирая направление. С досадой он рассматривал дома, гадая – не в этом ли живет бестолковая мама маленькой девочки или кто-нибудь из его знакомых по работе в харчевне? Фонари светили тускло, окна скорее больше гасли, чем зажигались; Сейфуле невдомёк, но в субботу все мечтали об одном – выспаться после трудовой недели. Программу «Время» посмотрели, и на боковую.

Он миновал очередной перекрёсток, с правой стороны потянулись гаражи. Грязная, издрогшая собачонка пристроилась к Сейфуле в арьергард. Никого. От сырости туманной Сейфулу стало слегка знобить…

А потом судьба сжалилась над ними. По крайней мере, над мужчиной с ребенком. От стайки женщин, шедших по противоположной стороне улицы навстречу, отделилась одна вдруг и направилась к нему. Остановилась. Сначала онемела от радостного изумления, потом схватила его за свободную руку.

- Саня?! Ты кого… Какими путями, ты как… здесь? – воскликнула она, от радости запинаясь в словах. – Не узнаешь, что ли? Я же Нина! Помнишь, ты кофе поил меня ночью, в харчевне на автостанции?

Каштановые короткие волосы, мягкое круглое лицо… Да, это ведь та самая. Ночная гостья.

- Нинка! – окликнули ее подружки. – Так ты идешь или остаешься?

- А идите вы к черту! – она крикнула это в ответ и махнула рукой; и снова обратилась к Сейфуле. – Ты чего молчишь? Я тут к тебе заходила, так сказали, что тебя… Ой, а кто это у тебя на руках?

- Да вот, заблудились, - Сейфула смущенно пожал широченными плечами. – Может, подскажешь дорогу в харчевню? Я тут вообще не ориентируюсь…

- Зачем в харчевню? Пошли ко мне – девчонки в кино потопали, в «Аквариум», будем в комнате одни.

Подруги, действительно, ждать их и не думали, быстро исчезли в глубине улицы.

А Нина, подхватив Кашапова под руку, потащила его по улице в места совсем незнакомые; на ходу щебетала:

- Что за прикид на тебе? Ой, ну да, там такая девчонка худая сказала, у вас кого-то машина сбила, а тебя забрали. Я вообще ничего не поняла. Ты-то при чём там?

- Так… Ошибочка у ментов вышла.

- О, Господи! Ну, понятно. Хорошо, хоть, отпустили. Насовсем?

- Под подписку о невыезде из Хребтовска.

- И то ладно. А кто на руках? Ну-ка, покажь. Ой, кроха какая! Твоя?

На здании, к которому они подошли, на вывеске значилось: «ОБЩЕЖИТИЕ № 2 ПГКХК». Заметив шевелящиеся губы Сейфулы, расшифровывающего загадочные буквы, женщина засмеялась:

- Прихребетский Государственный Комбинат химических концентратов… Язык сломаешь, не пытайся повторить! Мы-то уже выучили. Тут я и живу.

В коридоре густо пахло мокрым бетонным полом и жареной картошкой. Вахтерша за столиком у входа проворчала – в спину, и без особой настойчивости:

- Гостей до одиннадцати принимаем.

Это не новость, так везде. Как везде, крашеные стены и кислая сигаретная вонь на площадках. Кое-где исписанные похабщиной фанерные двери. Но вот в комнате, куда привела его Нина, было чистенько и уютно – стояли четыре заправленные кровати, четыре тумбочки, ну и так далее… один стол. Хозяйка сноровисто освободила спящую девочку от бушлата, ее пальтишка и платьица – уложила в кровать, закутав с головой в одеяло…

И тут же попала в объятия Сейфулы.

- Я думал о тебе и мечтал встретить, - сказал он, целуя губы ее, щеки и шею.

- Подожди, не кипеши. Ты, наверное, из мусарни идешь – я тебя сейчас покормлю.

Разнообразные закуски и огромная сковорода жареной картошки появились на столе – причём если банки с солёными огурцами, квашеной капустой и даже дефицитную баночку болгарского зелёного горошка Нина достала из-под своей кровати, то картошку женщина принесла от соседей: вот откуда распространялся по всем коридорам её аромат! Сейфула подналег на еду, а Нина сзади молча обнимала его, прижималась грудями к мускулистой спине и тихо плакала, утирая слезы.

- Как здорово, что я тебя нашла! Мы ведь с тобой даже не спали, а ты мне стал роднее родного. Потому что ты хороший – я это сердцем чую.

Кончилось все это тем, что Сейфула бросил в сковороду ложку и недоеденный кусок хлеба, поднял Нину на руки и отнес на свободную кровать. Когда раздевался, выключил свет. И вот в темной комнате раздались характерные звуки поцелуев, скрипа одноместной кровати, сладострастных стонов и ее горячий шепот:

- Целуй меня всю… вот так, вот так… О Боже, что же мы делаем!

Сейфула был на вершине блаженства! Как здорово, что за годы заключения и за последние ужасные дни задержания, когда мусора пытались его обвинить в несовершенных им преступлениях, не зачерствело его сердце и осталось способным любить.

Они поначалу только жадно целовались… Страсть понемногу овладевала ими, накатываясь, как морской прилив, пока не заполонила, пока этот прилив не стал биться в прибрежных камнях, не стал мешать небо с твердью, и было уже неясно: то ли ревели невидимые волны, то ли это был Сейфула – то ли чайки кричали, то ли это кроватные пружины под их телами пели, грозя лопнуть…

И потом, потом… обнявшись, плакали, уткнувшись носами друг другу в шею. Нина плакала от того, что чувствовала – что-то ужасное происходит с ее любимым, что-то страшное, чего она не может предотвратить. Сейфула уливался слезами от любви и умиления, от того, что любовь прекрасна, а жизнь подла и жестока – и все это происходит одновременно.

Нина его уже ни о чем не расспрашивала.

- Милый мой… - бормотала она, рыдая. – Я знала… знала, что мы обязательно будем вместе. И я не хочу с тобой расставаться. Я буду любить и ждать тебя, чтобы с тобой не случилось. Я как только в первый раз увидела тебя – тогда ночью, на дороге, помнишь? – по уши влюбилась и еле ушла. А ушла потому что не поняла еще, что влюбилась. А когда поняла, пошла к тебе. В харчевне мне сказали, что тебя мусора забрали. Ах, Саня-Саня, что теперь будет?

- Меня отпустили под подписку, я же говорил тебе.

- По тому делу? С мужиком, которого машина сбила?

- Да нет… По тому уже разобрались, я чистый.

- Так за что же тебя… Что ты сделал?

- Ничего. Один дурак заявление липовое накатал.

- Тебя не посадят?

- Думаю, нет – поскольку вины никакой за мной нет.

- Саш, ты не сердись на мое любопытство – за что они к тебе привязались? Только два словечка скажи – мы отобьемся?

- Думаю, да – один важняк московский за меня вступился. Я ему верю.

- Ой, ну, почему ты у меня такой… Несчастный!

- Не-е, я счастливый. У меня же ты есть…

- Да прям… Я тоже.

- Тебе завтра вставать рано?

- Да…

- Завтра же воскресенье вроде?

- Мне одно дело надо сделать. С самого утра!

- Может, спать будем?

- Нет. Давай ещё поговорим… Ты вот завтра куда пойдешь?

- В харчевню, - прошептал Сейфула. – Мне надо там находиться: мусора могут с проверкой приехать.

- А с девочкой как?

- Не знаю.

- Давай я ее с собой возьму. От вахтера в мусарню позвоню – наверное, ее родители ищут. А вечером я к тебе приду…

И они говорили, болтали разную чепуху; целовались, смеялись – тихо. Потом оба уснули. А проснулся один Сейфула и долго лежал в ночи, переполненный думами. Прекрасный образ Анны Михайловны формировался в его душе в видение –фантастическое и недосягаемое. А затем его затмила собою не менее восхитительная наяда, чья голова в ореоле каштановых волос покоилась сейчас на плече Кашапова. Он так благодарен был ей за восхитительные ласки, за эту сумасбродную любовь, что считал себя недостойным даже взглянуть на нее теперь…

Кашапов почувствовал и понял в эту минуту, что Нина теперь с ним навеки и пойдет за ним хоть на край света, куда бы ему не вышла судьба. Все сердце его перевернулось… Хотелось бы счастья, но раз уж суждено ему эту чащу испить до дна, то есть теперь человек на свете, который его любит и будет ждать, сколько бы ему не впаяли проклятые судьи и мусора. Сейфула даже усмехнулся мыслям своим – при таком раскладе ему уже все равно: чем гаже, тем лучше – и пусть ликуют все его недруги!

А уж окончательно разлепив глаза, Сейфула понял, что в комнате не только они с Ниной и маленькая приблудившаяся девочка – на кроватях посапывали и похрапывали, неслышно вернувшиеся из кино, остальные ее обитательницы; из под серых одеял торчали розовые пятки-антоновки, полные локотки, на подушках рассыпались копны разноцветных волос. Обладательница самой пышной, тёмно-рыжей спутанной шевелюры даже найденыша Сейфулы уместила у себя под мышкой.

Потом Кашапов снова уснул.

За окном посветлело, когда Сейфула проснулся один в кровати. За окном раздавался рык экскаватора – должно быть, авария у коммунальщиков. Нечаянный гость общежития растерянно осмотрелся: и что теперь делать? Нинка убежала, прихватив малышку, оставила его в этот «бабьем царстве». Лежал он под одеялом совершенно голый, не представляя, где может быть его одежда. Увидел большое полотенце, махровое, на спинке кровати, поднялся и завернулся в него…

Воздух в комнате казался не то, что бы спёртым, но всё равно – слегка спрессованным, от распаренных сном девичьих тел, от стоявшей на столе недопитой бутылки плодового вина, принесённой подругами Нины, да от пропитанного пряными духами чьего-то лифчика, рядом с бутылкой и брошенного. Пришлось пройти к окну и распахнуть хотя бы форточку, впуская в комнату общаги свежий воздух, да уличные звуки.

…Пока он раздумывал, где искать свою одежду, кое-кто из спящих таки проснулся: подействовал усилившийся шум экскаватора в открытую форточку. Первая голова, облепленная мелкими светлыми кудряшками, уставилась на Кашапова:

- Ты кто?

Вторая голова, та самая, в ореоле тёмно-рыжих локонов, тоже покинула подушку. Но если светленькая смотрела на мужчину, деликатно придерживая одеяло у подбородка, то её подруга не удосужилась сделать этого – и блеснула тяжёлыми, отвисшими грудями с большими, размытыми пятнами сосков, ничуть этим не смущаясь.

- Это хахаль Нинкин! – доходчиво объяснила гологрудая. – Вчерашний… эй! Ты если курить, в коридор иди.

- Я не хочу курить.

- Угу. А трахаться не хочешь больше?!

- Я не по этой части, - примирительно сказал Кашапов и посмотрел в окно.

- Я ему про Фому, он мне про Ерёму… сЭксом ещё хотишь позаниматься? Щас мы с девками проспимся, устроим тебе оргию. За бесплатно.

- Да любит он Нинку! Че пристала? – вступилась, проснувшись, третья девица.

- Ну, и чёрт с ним! – объявила рыжая и хлопнулась обратно на подушку.

Заметив, что светленькая следит за ним внимательными серыми глазками, Сейфула спросил:

- Ты не знаешь… где мои трусы и всё остальное?

- На тумбочке у двери… - заговорщически прошептала та.

Нашёл, взял в руки, повернулся, увидел – девчонка не отводит глаз. Сейфула рассердился:

- Ложись и спи давай! Радуйся выходному.

Та зевнула. Сладко. С сожалением бросила последний взгляд на атлетически сложенную мужскую фигуру. Напутствовала:

- Я-то порадуюсь… а ты только с полотенцем не уйди. Оно Нинкино, нам за него отвечать!

Но распоряжение выполнила: светлая головка упокоилась на подушке и даже носик засопел. Сейфула оделся…

Та самая вахтёрша, которая вчера ночью стращала его «гостями до одиннадцати», сегодня ничего не сказала. Видно, таких гостей здесь немало перебывало… Более того, старуха, чуть сердясь и поджимая сухие губы, объяснила дорогу от общежития к его харчевне:

- Вышел и по трассе, то бишь по улице Трассовой, направо, до путепровода, а там и автостанция, и харчевня твоя...

Правда, не упустила возможности съязвить:

- К своим пошёл? Которые вдали от жён кобелей ублажают? К проституткам своим, да?

Сейфула хотел огрызнуться: мол, у вас тут свои ударницы, давалки честные; но не стал, вспомнив о Нине.

Шел по утренней улице уверенно, не боясь заплутать; тишина стояла, мертвящая – сонная тишина, только воробьи шныряли в кустах, пели какие-то ранние утренние птахи. Воскресная трасса безмашинна, безлюдна – лишь пара легковых проскочило мимо, да автобус, натужно урча, укатил в сторону Миасса.

Шел Сейфула с достоинством человека, вдруг обретшего счастье – когда ни какие беды не страшны. На его устах уже каменела счастливая улыбка, и не было на свете сил смахнуть ее с губ Сейфулы.

Войдя в харчевню, присел на скамью крайнего столика.

- Вот и я, - тихо сказал. – Сбежал из тюрьмы. Убил, изнасиловав бабешку, потом мужика на ваших глазах… Пришел на работу. Вы не против?

Ираклий раскрыл рот от изумления. Со всех сторон сбегались девчонки, вышедшие на смену. Тут же накрыли стол. Сейфула ел, не торопясь, и не спеша рассказывал о том, что с ним приключилось за эти дни – как, угрожая, подбивали его принять на себя чужую вину. Он рассказал до последней черты весь процесс пребывания в кутузке – описал нудное безразличие следака Перфильева, наглую самоуверенность начальника УРа, Ильина. Только о Колыванове умолчал почему-то. Может быть, от сглаза берег единственную свою надежду.

Во время его рассказа девчонки плакали, чуть ли не навзрыд; все, кроме Вики, разве что. Сидит, нога на ногу, покачивает на худых пальцах ступни резиновую шлёпку – отчего-то сегодня обулась в харчевне, усмехается. Курит за столиком – по случаю возвращения Сейфулы никто ей замечания не делает, не гонит, да и на двери повесили картонку по такому случаю: «ЗАКРЫТО НА УЧЁТ». Учёт чего, лагманов с шашлыками? Не важно... Ираклий задумчивым сидел. А Сейфула был спокоен – ни в словах, ни на лице его, ни в мыслях не было страха или жгучего раскаяния, разбивающего сердце, отгоняющего сон; такого раскаяния, от ужасных мук которого мерещатся петля или омут. Муки и слезы – это ведь тоже жизнь. Но Сейфула сказал – и это было похоже на правду – что он даже счастлив, что все так повернулось. А что так? – пойди, узнай!

По крайней мере, он так сказал – если и злиться на что, то на мусорскую глупость, которая довела его до острога; но теперь он уже на свободе и плевать на них хотел с колокольни высокой. Он по-прежнему полон желания служить охранником и замутить то самое дело, о котором поведал Ираклию раньше. Совесть его чиста и спокойна.

Конечно, мусора еще будут его преследовать, коль отпустили по подписке, но ничего у них нет на него – ведь отпустили же, не предъявив обвинения. А у него не возникает желания явиться к ним с повинной за то, чего он не совершал.

Короче, было над чем и плакать и думать – лишь непонятно было, почему так спокоен сам Сейфула.

- Отдыхать будешь или в город сгоняем? – спросил Ираклий.

- В город зачем?

- Тебя приодеть – не будешь же ты в таком виде ходить: здесь не тюрьма тебе!

- Поедем, - кивнул Сейфула. – Купим что-нибудь в магазине… Так, что попроще.

Ираклий саркастически ощерился:

- Слушай, ты сколько сидел? Четыре, да?

- Ну, четыре, а что…

- Значит, повязали тебя, когда Андропов пришел. Ну да, точно… Отстал ты от жизни, братан.

- Почему это?

- Нет ничего в магазинах. И раньше не было, гавно одно советское, носить нельзя, а сейчас и подавно. Перестройка и этот… Дефицит! Мы с тобой не в магазин поедем, мы на базу поедем. К одному знакомому.

- Как скажешь. – Сейфула равнодушно пожал плечами.

- Тогда подожди меня у машины. Машина новая, видал?

- Видал. Позолоченная, что ли?

- Глупый… Цвет металлик, немецкая. Хорошая тачка, в Челябинске сторговал, сейчас гоняют такие.

- Жрёт, наверное, как самосвал?

- Ничего ты не понимаешь! – с досадой обронил Ираклий. – «Опель-Сенатор». Ладно, пошли.

Они миновали мост через речку, которую Сейфула ещё не видел. Потом свернули вправо, мимо магазина с забавной вывеской – «Прощальный». Сейфула спросил, Ираклий буркнул: кладбище, мол, тут, новое.

Тёплый день, солнце в небе, и блики на ветровом стекле погрузили Кашапова то ли в сон, то ли в забытье – впрочем, словно накинули на него плёнку, объяли коконом. Ираклий привёз его к каким-то мрачным складским корпусам за заборам с колючей проволокой, велел сесть на широкую деревянную лавку – сам удалился, закрыв машину. А Сейфула продолжал жить в своём сне…

Вдруг подле него очутилась Вика. Она подошла еле слышно и села с ним рядом. Лицо ее носило признаки то ли болезни, то ли усталости – побледнело, похудело и осунулось. Тем не менее, она приветливо и радостно улыбнулась ему, а потом робко протянула свою руку – как бы боялась, что он оттолкнет ее. Приняв ее ладошку в свою ладонь, он мельком и быстро взглянул на нее и опустил глаза в землю.

Они были одни, их никто не видел. Так же, не глядя на нее, Сейфула погладил ее колени. Как это случилось, он и сам не понял – захотел и погладил. Вика вздрогнула даже от неожиданности, и все лицо ее помертвело. Она вскочила с лавки и, задрожав, смотрела на него. Но потом будто все поняла – в глазах ее засветилось бесконечное счастье. Она поняла, и для нее уже не осталось сомнения, что этот парень любит ее, что настала в жизни ее минута…

Она хотела бы говорить, но не смогла – слезы стояли в ее глазах. Слезы умиления и обновления, полного воскресения в новую жизнь. Без слов одними глазами Вика говорила сейчас ему – я брошу все, пойду работать на комбинат, жить буду тобой и для тебя; только скажи мне, что я тебе нужна…

Нет, неспроста даже в КПЗ Кашапов вспоминал ее и думал о ней… И она тоже любит его. Хорошей же они будут парой – бывший зек и бывшая путана. Впрочем, Вика еще не стала бывшей, а он еще пока ограничен в свободе.

Впрочем, он не мог сосредоточиться на этих мыслях. Ему нравились - чего греха таить? - и Анюта, и Нина – с той и другой он уже переспал. Выходит, он теперь живет не разумом, а чувствами – видит Вику и любит ее. Вечером Нина придет, они запрутся в коморке, и он будет любить ее. Что это, как не древняя тяга башкир к многоженству? Разве можно его осуждать? Разве не могут его убеждения стать убеждениями любимых им женщин? И пусть они любят его все трое, а Сейфула сумеет их обеспечить – ведь он твердо решил стать бизнесменом; и скоро им станет. И начнется новая жизнь Сейфулы Кашапова через его постепенное перерождение, постепенного перехода из одного мира в другой – мир благополучия, любви и согласия.

А препятствием на пути мусора – с их планами посадить Сейфулу за несовершенное преступление. Он как будто бы на свободе, но теперь ему с этим жить, страшась каждой следующей минуты. Нет, мусора его так не отпустят – им же премии нужны, звезды и должности за раскрываемость. Ильин грозился даже убить, если он, Кашапов, добровольно не сядет по сфабрикованному обвинению. Обещал вольготную жизнь за решеткой. Но именно сейчас, когда Сейфула полюбил трех прекрасных женщин, снова идти на зону? – нет, вот это и будет преступлением. Но что он может выставить против мусоров и их устремлений – свои железные мускулы? свое богатырское здоровье? или еще нераскрытые шаманские способности?

Снедаемый этой тревогой, Кашапов чувствовал, что ему легче покончить с собой, чем снова идти за решетку.

Может быть, откупиться? Ведь у него есть пещера полная самоцветов. Есть возможность нажиться. Задуманный им бизнес поддержал Ираклий. Всего два шага осталось до того момента, когда деньги к ним рекой поплывут. Поплывут, если он не попадет в тюрьму. Кому предложить взятку, чтобы туда не попасть – Перфильеву? Ильину? Или важняку Колыванову? Где деньги взять? Занять у Ираклия?

Сейфула ненавидел долги. Но есть долг и есть кредит, который все берут на развитие своего дела. Дело не в этом. Дело в том, что никто на свете так люто не презирал мусоров, как он. При одном виде легавых в мундирах к горлу у Кашапова от ярости подступала тошнота. С большим трудом он всегда сдерживался в их присутствии, чтобы не выдать своих чувств.

Я же не идиот, я рта не раскрою! - мрачно твердил он себе. Мечтал, когда выйдет из зоны, десятой дорогой будет обходить поганых, чтобы, не дай Бог, рука не зачесалась вдарить в ухмыляющуюся тупую рожу. Пусть другие терзаются, сжигая себя в огне ненависти. Пусть другие сидят в тюрьме за то, что не сумели сдержать своих чувств. Пусть другие хвастают, что мочат мусоров почем зря и где попало. Слава Богу, Сейфуле есть чем заняться – ему некогда мстить за испытанные унижения. Да и какое имеет значение прошлое по сравнению с задачами настоящего и перспективами будущего? Вот когда станет богатым он, может, тогда…

«О, Господи, смилуйся!» - взмолился в мыслях Сейфула, - «Убереги меня от мусоров до судного дня…».

Вероятно, вся сила этой искренней молитвы выстрелила вверх, пробив его кокон, разрушив очарование видения; исчезла Вика, исчезла её худая ладонь и глубокие глаза. Сейфула очнулся. Перед ним, перед лавкой, стоял Ираклий, поигрывая ключами на цепочке.

- Что, сморило? Ну да, теплынь какая идёт… Пошли, одеваться будем! – сказал хозяин харчевни. – Тебе повезло: твой размерчик есть.

Кашапову было на всё решительно наплевать.