В Киеве

 

И давай о весне… Может, будет она, как предлог,
Прекратить воевать и подумать о мире и детях…
Да… всему есть цена, только солнце за баксы не светит
И бесплатно прощает грехи опечаленный Бог…

/И. Самарина-Лабиринт/

 

Присели за стол, расположились друг против друга. Черный кот тут же примостился на лавке Ядвиги.

- Давно хочу обсудить с тобой один интересующий меня вопрос. Поскольку я сам, как и ты, не росских кровей, ответь мне честно, как ты к вере славянской относишься? – спросил Синбад, барабаня пальцами по столешнице. – Вот ты умная женщина, скажи…

- Однако же, бывшая баба-яга – ведьма лесная…

Не замечая язвительного тона, капитан продолжал:

- И тогда за советом к тебе ходили. Ты все знаешь – что было, что будет…

- Скажи ещё – что на сердце лежит. Хи-хи…

Повысил голос:

- Хорош смеяться! Я с серьезным разговором к тебе.

- Все-все, молчу. Говори-говори...

- Так вот. Принял я веру славянскую, хоть и перс по крови. Истинно верую, но гложут сомнения – верят ли боги мне? Как у тебя на этот счет?

- Поняла-поняла, и послушай меня, каргу старую, которая настолько уже считает себя славянкой, что и Карпаты свои напрочь забыла. И ты забудешь пустыни свои. Россы и земли росские как магнит – к ним прилипаешь душой навсегда. Теперь про веру скажу так. Наши боги – нам помощники, и мы не считаем себя их рабами. Сомневаешься в их вере к тебе? Плюнь и растери. Сам-то веришь? Вот и верь. И дары приноси. Но на богов надеясь, никогда не плошай. Помогут – спасибо скажи, не помогут – зла не держи.

- Они помогают тебе в колдовстве?

- А как же! Впрочем, я и без них управляюсь неплохо. По привычке, молитву закину и делаю, что хочу. Помню и тебе советую затвердить заповеди, которые гласят так:

- воспитывай чад своих в любви и вырастут они хорошими людьми;

- чти предков своих и тебя будут чтить;

- люби сам и будешь любим…

Синбад после раздумий:

- Раз уж заговорили и друг друга поняли, скажи мне, Ядвига, коли знаешь об этом – что ждет нас в Киеве?

Красавица поднялась с лавки, уперлась ладонями в стол:

- В Киеве, увы, мы принесем в жертву одного из нас. 

- Кого, зачем?

- Когда сбудется – сам увидишь.

- О, как!

- Только так. Ты попросил – я предсказала.

- Но легче не стало.

- Больше не спрашивай, жди судьбы – всему свой черед.

Ядвига ушла. Следом вышел из Терема на крыльцо капитан Синбад. Посмотрел на резвящихся по палубе детей, на проплывающие мимо берега, на синеющие небеса в прожилках белоснежных облаков, и губы его расплылись в широкую улыбку довольного жизнью человека.

Окликнули с берега:

- Эй на плоту, лекарь есть? Помощь нужна…

Повозка, вокруг пешие люди – десятка три рыл, заросших, грязных, изможденных. Вооружены абы как.

- Что случилось? – Синбад откликнулся.

- Атамана у нас подранили. Вылечите – отблагодарим.

- Я гляну, - сказала Ядвига.

Капитан кивнул и крикнул на берег:

- Сейчас причалим, но учтите – хода к нам нет.

Плот ткнулся, кинули мостик, Ядвига сошла на берег, сопровождаемая Корнеем. Подошли к повозке, заглянули в неё. Лежавший там мужчина не подавал признаков жизни. Из груди его торчал обломок стрелы.

- Где его так?

- Лечи давай.

- Кого лечить? Кончился дядя. Не довезли.

- Да живой он, живой!

- Ну да, был когда-то, а сейчас уже нет.

- Ну, на нет и суда нет. Жаль, конечно, но раз помер… В тереме что везете?

- Сами плывем.

- Поживиться есть чем?

- Не про вашу честь, - взялся за рукоятку меча Корней. – А кто на плот сунется, хавальник начистим.

- Пасть закрой, - ему посоветовали. – А тебя, девка, с собой заберем.

Потом Синбаду крикнули:

- Эй на плоту, выпивка есть? Меняем на воя вашего. А девку себе забираем.

Тут же по знаку старшего несколько татей кинулись на Корнея – обезоружили, связали руки. Ядвига не растерялась:

- Ой, ребята, как вы о словах и содеянном сейчас крепко-то пожалеете.

- Пугаешь?

- А это – как сам понимаешь, - и Синбаду. – Спустите по сходне бочку вина, а мне ковшик киньте. Я сама буду угощать новых своих хозяев.

Капитан сразу понял задумку чародейки и все исполнил. Ударом топора тати вспороли бочонку дно. Аромат вина ударил по нюхалам. Ядвига зачерпнула ковшик и подала старшему татю:

- Пей, голубок. Ты теперь атаманом будешь?

- За упокой души! – тот приложился, отер усы.

- За упокой! За упокой… - подходили другие, пили и отходили, уступая место товарищам.

К бочонку приложились качественно – в скором времени он опустел. Пошли разговоры.

- На плот приступом пойдем али как?

- Может, сами сдадутся?

- Ой, меня чота развезло…

- Ноги не слухают…

- Живот прихватило…

- Нас отравили! Руби ведьму!

Но не за топоры и мечи схватились тати, а за пояса от штанов – и бегом в кусты…  Ядвига, тем временем, освободила от пут Корнея. Тот меч из ножен…

- Пойдем, милый, стоит ли с засранцами связываться?

Из-за кустов уже неслись характерные звуки массового пердежа – охов и вздохов опорожнявших утробу лесных татей. Характерным запахом потянуло…

- Шутка невинная, - объяснила Ядвига на плоту капитану.

- Они хоть выживут?

- Это вряд ли. Да кого там жалеть…

Мелкота обступила любимую наставницу – теребят за платье… У той глаза на мокром месте от такой детской привязанности.

- Успокойтесь. Со мной никогда ничего не случится – заговоренная я.

Проливными дождями встретили южные земли плот с севера. На нем и Тереме в тихих повседневных заботах с мелким элементом экстрима проходило плавание в град престольный. Ни что так не сближает людей, как совместное дело, идея, работа или учеба. Привыкли, притерлись друг к дружке малые и большие. Дни их были загружены веселыми играми и делами полезными с раннего утра до позднего вечера.

Днепр совсем не похож на северные реки, окаймленные дремучими лесами. Он оказался полной им противоположностью. Левый берег, покрытый кустарниками и деревьями, уходил в даль широкой равниной, довольно часто перерезаемой оврагами со стоялой водой. А правый горист был. Боковой срез скального грунта проявлял меловые пласты.

- Етическая сила! – удивляясь краскам природы, оценил пейзаж местности тверской горожанин Корней Лютый.

На одном из утесов правобережья высотой в человеческий рост стоял каменный истукан. Резчик по камню довольно искусно передал очертания фигуры скорбящей женщины.

- Это каменная баба поставлена печенегами с разрешения киевского князя, - поведал печально Тимур. – Здесь однажды произошла страшная сеча, в которой полегли все пришедшие в набег степняки.

По одной из тропинок, спускавшихся с высокого берега, дикая свинья вывела своих пятачков на водопой. Прошка схватился было за лук, но потом передумал и с снисходительной улыбкой на устах наблюдал, как поросята резвятся в прибрежной грязи.

Он с пяти лет начал самостоятельно охотиться, чтобы себя и бабку прокормить. Но охота – это не только способ выжить, это ещё и страсть неуемная, у некоторых доходящая до фанатического исступления.

Живя в Тереме, плывя на плоту, Прошка не утратил охотничьих навыков, но зря бить живность и раньше не любил.

Свинья недоверчивым взглядом за плотом наблюдала, но сигнала тревоги потомству не подавала.

Должно быть, от Терема нашего исходит добрая аура, - подумал на то Синбад.

Боцман, которому надоело шалунов ругать, после встречи с обосравшимися татями снял с себя полномочия смотрящего и заделался разведчиком. Каждое утро улетал далеко вперед, а вечерами докладывал результаты речного досмотра. Если казус не поджидал путешественников раньше.

Увидев невовремя вернувшегося ворона, Синбад с сарказмом поприветствовал:

- Возвращение блудного попугая! Какие вести принес?

- Пррроклятье! – ругался Наимудрейший на «попугая».

Поведал – слухи несут по реке птицы, что великий князь с посольством отбыл в Царь-град. А литвины в его отсутствие решили княжество пощипать – перешли границу и зорят росские земли. Полоцк взяли. Грозят Киев спалить.

- Слышали? – Синбад обвел взглядом всех присутствующих в зале каминном. – Как это может поменять наши планы?

- Плывем в Киев, - за всех ответил Корней Лютый.

На солнце туча наползла – запасмурнилось. Почуяли – сначала Чистюля забеспокоилась, потом Прошка кого-то узрел – следят за плотом с берега, параллельно движутся, хоронясь за кустами.

На чистине левого берега поджидала толпа. Когда плот поравнялся, люди, поснимав головные уборы, кланялись поясно.

- Кто такие? – окликнул Синбад.

- Смерды боярина Твердячи, оброк везем в Киев.

- Далеко ли до города?

- День пути.

- А вы чего стали?

- Заночевать.

Заморосил дождь. Смерды полезли под телеги.

- Вот жизнь крепостная… - посетовал Вестгар. – Это вам не Тверь и не Новгород.

- Убого живут, - согласился Тимур.

- Зато Киев – красивый град, - восхитился Синбад, оборотился к дочери. – Помнишь, Жасмин? Впрочем, ты ещё капельной тогда была.

А ведь неплохие на Днепре места – река труженица и кормилица людей, поселившихся рядом с ней. В воде было обилие рыбы. На заливных лугах смерды снимали два-три укоса трав. Распаханные нивы давали обильные урожаи зерновых культур. Богато мог народишко жить. Но увы, набеги кочевников и жадность бояр не давали возможности выбиться из нищеты…

Известие, что цель на подходе, всех взбодрило. 

Короче, на следующий день, заплатив что нужно и кому положено, плот стоял у пристани киевской, а Синбад и Жасмин собирались на прием к княгине, которая принимала торговых гостей по случаю отсутствия князя в столице. Про Гордея-боярина и ушкуйника Мозыря они узнали прежде всего – ни того, ни другого в Киеве нет. Забрал князь Гордея в великое посольство ко дворцу кесаря, а тот ушкуйника прихватил…

И подарок капитана и речи его разумные супруге правителя земли росской зело понравились. Княгиню-матушку удивило, что во многих вопросах политики государства, торговый гость разбирался ничуть не хуже самого князя. Имеет понятие о росских землях и народе, знает с какой целью отбыл супруг её в Царьград.

- В пору тебя, купец, к престолу себе забрать – уж очень ты сведущ во всем. Мне бы такой советник не помешал.

Вот она жертва! – похолодел Синбад: очень ему не хотелось расставаться с Теремом и плотом, друзьями, детьми, путешествиями…

- Прости меня, княгиня, если что не так скажу. Как говорит Сварог, каждый должен исполнять свой урок! Я купец и плаваю по торговым делам, но всегда и везде пользу княжеству Киевскому блюду. Нужен совет? – я твой советчик. Нужен посол в страны заморские? – прикажи: исполню миссию. Нужен соглядатай в стане врага? – к твоим услугам. Но не сажай меня, матушка, на цепь при тереме своем – я волк свободный и больше пользы россам принесу вдали от Киева.

- А если я тебя в Царьград пошлю на помощь супругу в переговорах с кесарем – уж больно разумен ты, как я погляжу – поплывешь?

- Поплыву в тот же час.

- Ну, добре! Ступай и жди моего наказа. Гонца пришлю.

- Благодарю за доверие.

- Постой, купец, дочь твоя уж шибко хороша. Оставь её в свите моей – жениха здесь знатного да богатого ей пригляжу из числа боярских детей.

Заложницу хочет взять – опять похолодел Синбад, аж сердце кровью зашлось. – Вот она, жертва!

- Благодарствую, матушка. Дочь у меня одна и та замужем – внуков жду вскорости, а зять на плоту.

- Жаль. Но ступай.

Не соврал купец – Жасмин действительно понесла. Чему Тимур бесконечно был рад…

Вернувшись на плот и в Терем, Синбад поведал всем о визите к великой княгине. Сказал, что предстоит им, по видимости, поход через Понт Эвскинский в престольный град кесаря. Впрочем, там-то они уж наверняка встретят ушкуйника Мозыря.

Кворум, как всегда, был за приключения. Но ждали гонца…

Однако раньше пришли вести тревожные – литвины в дневном переходе от Киева табором стали. Таки решили сжечь и пограбить престольный город. Как столице оборониться?

Ещё раньше, сразу после визита Синбада в великокняжеский терем, Ядвига сказала капитану:

- Как призовет на совет княгиня великая, ты ко мне загляни – есть кое-какие соображения.

И вот, не дожидаясь призыва к престолу, от одной только вести о литвинах Синбад отправился к избушке на курьих ножках, в которой бывшая баба-яга преподавала свои премудрости детворе.

На крыльце сидела девочка по имени Лена, лет семи.

- Здесь Ядвига?

- Не-а, в Тереме. А что у тебя, дяденька капитан? Я ещё мало знаю, но уже умею заживлять раны, останавливать кровь. Могу лечить от укусов змей и бешенных собак, выгонять глисты. По силам мне целить ушибы, переломы костей…

- Молодец, Леночка. А не противно в человеческих болячках ковыряться?

- Кому-то же надо. А Ядвига так интересно все рассказывает и показывает – ведь в травах скрыта могучая сила. Растения умеют говорить, вот только понимать их может не каждый. Ядвига говорит, что я самая способная её ученица и скоро буду знать все. Может быть, даже летать научусь на метле. В ступе я уже поднималась над плотом…

- Ну, молодец. А мне все-таки нужна Ядвига.

- Я сейчас за ней сбегаю.

- А ты знаешь, где она?

- Я всегда знаю, где она.

Явилась Ядвига.

- Надо поговорить. Про литвинов слыхала? Жду гонца из терема великой княгини.

- Зайдем в избушку – поговорим.

- Спасибо, - Синбад потрепал по кудряшкам семилетнюю целительницу и поднялся в мобильный домик вслед за её наставницей.

- Угостись, капитан, холодненький, – красавица поставила перед Синбадом на стол кружку пенного кваса.

- Спасибо, ко времени, - и с удовольствием выпил.

Ядвига тоже присела и, задумчиво глядя в ничем не заделанное окно, начала:

- Великий князь литвинов Ягайла лютует и бесится не просто так – он в запое. Пьет и веси зорит. Тому есть причина – он в горе. Родами умерла любимая его жена – вот князь справляет кровавую тризну. Но, как говорится, клин вышибается клином. Мы должны князя влюбить в красавицу росскую – да так, чтобы он память потерял: перестал пить и воевать, только бы свою новую ладу любить.

- А где мы её возьмем, красавицу эту? 

- В жертву принесем одну из нас.

Синбад вздрогнул и похолодел – вот оно, предсказание. Пересохшими губами выдавил из себя:

- Кого?

Ядвига высунулась в окно:

- Леночка, позови сюда бабушку Скалку.

Кряхтя и постанывая, бабка вскорости появилась. Ворчала на избушку:

- Могла бы и присесть ради такого случая. Пришлось по ступеням взбираться – в мои-то годы… о-хо-хох…

За неё извинилась хозяйка:

- Прости, не подумала. Ты сама садись. Вот квасок холодный, бодрящий…

Скалка присела, хлебнула кваску:

- Чего звала-то?

- Поговорить.

- Ну, говори.

Синбад молчал. Говорила Ядвига.

- Хорошего ты внука вырастила – одна, без его родителей.

- Непоседливый шибко.

- Это пройдет с годами. Но на всю жизнь останется его любовь к Родине и народу. Смотри, как он за детей, за Терем наш и плот каждый раз грудью встает – настоящий защитник-богатырь…

- То-то и оно – бестолковый. Суется, куда ни попадя, того и гляди, буйную голову сложит. Уж не знаю, чем и как его корить…

- И не надо корить. Он в свои подростковые годы уже постиг главную цель своей жизни.

- И какова же она?

- Родину защищать.

- А что есть Родина твоя?

- Родина для него – это ты, детки наши, его друзья, земля росская, её народ. За них он готов жизнь отдать.

- Да пожил бы ещё малёк, повзрослел. Правнуков мне родил. Ох, дожить бы…

- Вот в кого он у тебя такой?

- В отца своего, сына мово…

- А в тебя?

- И-и-и… Что я? Я баба – и мужику не пример.

- Ну, а Родину любишь – внука своего, детишек наших, что в Тереме пригрелись, друзей, с кем вместе плывешь?

- Спрашивашь…

- А жизнь за нас готова отдать?

- Да, забирай!

Ядвига поднялась, прошлась по избушке – и как-то вся переменилась.

- Ну что ж, бабушка, я заберу твою жизнь – она нужна для спасения Киева и всей Росси. Только заберу я твою жизнь не просто так – раз! и тебя не стало на этом свете – нет, я  заберу у тебя ту жизнь, которой ты живешь сейчас. Но подарю другую, в которой ты должна послужить Росси и всем нам. Ты не будешь больше убогой старушкой по прозвищу Скалка. Волшебной силой Заветного Терема мы превратим тебя в юную деву неземной красоты. Я наведу морок, и в тебя без памяти влюбится великий князь литвинов Ягайла. Он женится на тебе и увезет в свою столицу, а своих воев уведет с росской земли. Ты родишь ему сынов и дочек. Ты сделаешь из него союзника и защитника княжества киевского. Память твоя сохранится – ты по-прежнему будешь помнить внука Прохора и всех нас. Но жить должна будешь там – в великом княжестве Литовском. И на сердце у тебя будут муж и ваши с ним дети. Согласна ты на такую жертву?

Ничего не ответила Скалка. Уткнулась лицом старческим в ладони дряблые, сложенные на столе, и заплакала, беспомощно тряся сутулыми плечами…

Появились литвины у Златых Ворот Киева. Но то были не вои – посланники князя Ягайлы с требованием допустить их к росскому князю для переговоров.

В терем к великой княгине кликнули всех советников.

- Что будем делать, бояре да сотники?

- А что тут делать? Давайте послушаем. 

Синбад подал голос:

- А мне так кажется – не пристало великой княгине с какими-то посланниками общаться. Был бы сам Ягайла… А с этой шушерой достаточно и советнику поговорить. И не в тронном зале, а у крыльца. Доверьте мне, великая княгиня – и завтра сюда явится сам литвинский князь, с которым незазорно вам будет встретиться.

- Ага, явится! - послышался ропот от бояр. - С тысячами своих воев.

Синбад на их ропот несколько свысока:

- Полководцы древности говорили: тот, кто, боясь войны, выбирает позорный мир, получит и позор, и войну.

Слова дерзкого перса княгине понравились. Она повелительно махнула рукой на роптавших бояр – умолкните, мол. И благосклонно улыбнулась Синбаду:

- Встречай послов, где захочешь – я тебя назначаю своим представителем.

Спокойствие, написанное на лице перса, никого из свиты княжеской не вводило в заблуждение относительно происходящего у ворот Киева. Не было защиты у города кроме тех людей и воев, что сейчас находились в нем. А великий князь с дружиною далеко…

- Откройте ворота, впустите посланцев литвинских! – приказал Синбад гридням.

Сам последовал на крыльцо. Великая же княгиня пристроилась у открытого, но занавешенного окна терема – где ей все было видно и слышно.

Бухарский купец внушал боярам киевским:

- Что такое литвины? Это пешие и конные вои, вооруженные луками, копьями и мечами, в основном набранные из крестьян – у большинства даже брони нет. Они сюда не воевать пришли, а жечь и грабить. Их князь лютует, справляя тризну. Мы его охолоним без крови. Доверьтесь мне.

Нашлись оппоненты:

- Говоришь ты складно – что на деле получим?

- А вот как себя поставим, то и получим. Ишь, прискакали – князя великого им подавай. Давно ли дани платили Киеву? Забыли? Напомним!

- Разозлишь – и точно получишь брань.

- Когда россы боялись умирать?

Кто-то громко и внятно за боярскими спинами сказал:

- А сам перс поганый!

Княгиня решила – выясню и накажу.

Подъехали литвины верхами к крыльцу. Сидят в седлах и молчат, пытают взглядами – князь, не князь? И Синбад не спешил приветствовать, снисходительно рассматривая послов. Спокойная улыбка на устах, но взгляд колючий.

Один из трех всадников одет побогаче – под кафтаном пластинчатый доспех. И древко с бунчуком в его руке.

- Чего вам от князя надобно? – выдержав паузу, спросил Синбад.

Посланец с бунчуком прокашлялся, собираясь с мыслями.

- Я послан великим князем Литовским. С кем говорю?

- С советником великой княгини россов. Чего тебе?

- Великий князь повелел передать, что мы град Киев трогать не будем, если в подать уплатите десятую часть всего, что имеете в его стенах.

- А ты точно посланник великого князя?

- Вот бунчук.

- Да мало ли… Может, стырил.

- Хочешь брани, росс? Хотя рылом ты больше на печенега похож.

- Вот и я говорю – шастают тут всякие, послами себя обзывают. Пусть великий князь Ягайла – если вы действительно его люди, передайте – приходит без страха в град Киев и обсуждает с княгиней княжеские дела. А мне тебе нечего сказать – ни об откупе, ни о брани…

- Ну, смотри, росс с печенежским хайлом! Мы передадим слова твои князю. И если они ему не понравятся – пеняй на себя.

- Да-да, передай и ещё скажи – был бы наш князь дома, был бы мужской разговор у них, а грозить женщине из-за стены как-то не по-мужски.

Развернулись посланцы и к воротам поехали.

Бояре с крыльца отправились к княгине. Самые степенные головами качали:

- Все, жди завтра приступа.

- Не завтра, так послезавтра под стенами города будет не протолкнуться от полков литвинов.

Синбад не унывал, уже в присутствии княгини сказал:

- Наша сила в нашей слабости. Ягайла – рыцарь, не посмеет напасть на город, не переговорив с княгиней. Ему нужен повод для брани. Но и мордой в грязь не хочет упасть. Завтра он будет здесь. 

-  И что? – великая княгиня обвела всех советников взглядом. – Что будем делать?

- Вон перс знает, раз приглашает.

Княгиня узнала голос, внимательно посмотрела в лицо – Гордята, сынок боярина Милорада. По характеру – невыдержан, заносчив, кичлив. Старших годами, но низших рождением не чтит. Молод, а в глазах вселенское безразличие. Кто же тебя так воспитал, оболтус? Чего от тебя ждать престолу?

Сказала повелительно:

- Молчи Гордята! Ещё одно слово, и твой поганый язык вырвет тебе твой отец по моему приказу.

Обиженное сопение стало ответом.

Синбад, улыбнувшись, поклонился учтиво:

- У меня действительно есть план по поводу предстоящей встречи с литовским князем. Позвольте, великая княгиня, - поклонился учтиво Синбад, - изложить вам его наедине.

- Подите все прочь! А ты останься, перемолвимся.

На Киев тьма опустилась. Впереди была неизвестность завтрашнего дня.

Южная ночь тиха. Она ласкает речной прохладой, пением цикад, плеском воды от случайной волны или хвоста обитателя глубины… Спит город великий, пристань и лодочники…

В одной из комнат Заветного Терема ярко горят свечи. Все женщины собрались здесь – нет только Скалки – перед зерцалом наряжают юную деву неземной красоты.

Расчесывая серебряным гребешком длинные и густые волосы, Лукерья говорила ласково, будто убаюкивая ребенка:

- Ты сразишь его наповал, Есения. Нет тебе равных на всей земле.

И Ядвига уговаривала:

- Ты поплачь, поплачь сейчас, милая. Завтра тебе плакать нельзя. Завтра ты должна будешь улыбаться.

Есения – так теперь зовут бабушку Скалку, превращенную волшебной силой Заветного Терема в красавицу невиданной красоты – горько вздыхала...

Серые сумерки отступали – на востоке разгоралась заря.

Солнце светило ещё по-утреннему, когда из города к пристани подъехал крытый возок. Парой лошадей правил Корней.

- Взял напрокат. Загружайтесь – отвезу в терем.

Синбад и Ядвига, поддерживая под руки Есению, сошли с плота.

В пустой избушке на курьих ножках плакал Прошка. Он лил слезы ещё с полуночи – как простился с бабушкой, так и… К Есении не подходил. И она не искала его. Скалка осталась в прошлом…

Последние мгновения на причале. Ещё рядом родные лица. Ещё рядом Терем и плот. Ещё можно что-то изменить и поправить. Что будет с тобою, бабушка Скалка, в новой жизни? Нет, уже девица Есения…

- Н-но! – Корней стегнул вожжами бока лошадиные. Возок тронулся. Все…

Кавалькаду всадников заметили издалека, но ворота были закрыты. Один из всадников вырвался вперед. Загарцевал на опущенном мосту через ров.

- Чего тебе надобно, ущербный? – окликнули со стены.

- Я советник Ягайлы! Откройте ворота перед великим князем Литвы.

- Когда подъедет, тогда откроем, - беспечно ответили сверху.

- Князь не должен стоять, дожидаться.

- И не будет.

- Смотри у меня! – советник погрозил нагайкой кому-то там, наверху.

Ворота распахнулись. 

Княгиня сидела, переживая, на своем троне в тронном зале – княжеский пустовал. Примчался гонец от ворот.

- Много литвинов?

- Полтора десятка.

- И Ягайла с ними?

- Да, едет вроде, в седле…

- Не переживайте, великая княгиня, - склонился к ней Синбад, отирающийся возле трона. – Наша Есения не может не понравиться любому мужчине. Тут главное, чтобы все по плану шло.

- Вот я за это и переживаю. Вдруг Ягайла пьяным заявится – ведь тогда слово поперек не скажи.

- Протрезвим.

Когда литвины вошли в тронный зал, стало ясно, что великий их князь, если не пьян, то сильно спохмела. Поклонившись у трона княгине киевской, Ягайла взял быка за рога:

- Вот что, сестрица, из уважения к брату моему, князю киевскому и твоему супругу, я решил город престольный не брать на копье. Откупитесь данью малой, и я уйду. К чему нам браниться?

- И я так думаю, ни к чему, - княгиня встала со своего места, одолела несколько ступеней вниз и подала Ягайле руку. – Пойдем, брат, в гостевую палату, попотчую тебя с дороги. Там и покалякаем на досуге о делах мирных…

Распахнули двери в гостевую палату – там столы накрытые от яств и вина ломятся. Навстречу князю и княгине лебедушкой поплыла по залу Есения – в руках поднос, на нем два бокала. Сама нарядом, фигурой и ликом так приглядна – глаз не оторвать. Поступь легкая, непринужденная. Красивая шея гордо несет голову.

Вот уж кому-то повезет в этой жизни взять такую красавицу в жены!

- Отведай с дороги вина ромейского, - приглашает княгиня гостя.

Тот выпил, усы утер и говорит:

- Вино доброе. На закуску – уста сахарные. Так полагается по росским обычаям, - и тянется руками крепкими к хрупкой Есении.

Трижды поцеловал.

Ядвига ущипнула Синбада за локоть:

- Наш, голубчик!

А голубчик стоял, заворожено глядя на девушку. Такую царственную красоту он просто не предполагал увидеть даже в престольном Киеве. Он загорелся! Он воспылал!

Боги, какая же красота!

Сраженный Ягайла наклонился к княгине:

- Посади её рядом со мной.

- Она будет прислуживать тебе, брат.

- Ах, хороша!

- И рода знатного. От Рюрикова колена.

- А ты ведь знаешь, моя Анастасия…

- Знаю, знаю… Жаль сестрицу. Но престолу нужен наследник. Подумай, брат.

- А много ли приданого дашь за такую невесту?

- Много, брат. Все твоё бедокурие прощу и посаженной матерью буду на свадьбе.

- Слушай, тогда чего же тянуть? Столы накрыты, новобрачные здесь. Зови волхвов, совершим обряд, а то у меня уже слюни текут.

- Люба тебе, значит, наша Есения?

- Люба, сестрица. Ай, люба. Благодарю тебя.

- А тебе, моя милая, - княгиня к девушке, - по сердцу ли князь литвинов?

- Как прикажите, матушка, - опустила долу лико скромно Есения, целомудренная девушка.

Княгиня громко челяди своей:

- Тогда зовите волхва – чего тянуть? Свадьбу праздновать будем!

Три дня гулял Киев весь. Из подвала княжьего терема выкатывали бочки, угощали народ. Княжеские гридни лично наливали всем встречным и поперечным, не пропускали того, кто отказывался. Праздничное настроение витало над городом, ещё недавно ожидавшим брани с литвинами. Теперь ходили с ними обнявшись и поздравляли друг друга с миром. Гуляй народ россо-литовский…

После первой брачной ночи, молодые явились к столу невыспавшимися, со смущенными, но счастливыми улыбками. Ягайла вышел из полуторамесячного запоя и начал ухаживать за женой, являя все признаки воспитанного кавалера.

На третий день, когда по обычаю «гасили свадьбу», и гости собирались в дорогу дальнюю, Прошка явился в гостевую палату – нарядный и с гуслями, но в образе кобзаря слепого. В гостевой зал его Синбад провел. А умением петь и играть мастерски – не иначе, как Терем Заветный наградил.

Парнишка запел о дальней сторонке, где на пригорке, у лесной реки избушка стоит, а в ней старушка качает зыбку с младенцем и тихо поет ему песню:

 

Спи, моя радость, усни!
В доме погасли огни;
Пчелки затихли в саду,
Рыбки уснули в пруду.

 

Месяц на небе блестит,
Месяц в окошко глядит...
Глазки скорее сомкни,
Спи, моя радость, усни!

 

В доме все стихло давно,
В погребе, в кухне темно,
Дверь ни одна не скрипит,
Мышка за печкою спит.

 

Кто-то вздохнул за стеной...
Что нам за дело, родной?
Глазки скорее сомкни,
Спи, моя радость, усни!

Сладко мой птенчик живет:
Нет ни тревог, ни забот,
Вдоволь игрушек, сластей,
Вдоволь веселых затей.

 

Все-то добыть поспешишь,
Только б не плакал малыш!
Пусть бы так было все дни!
Спи, моя радость, усни!                  ( сл. С. Свириденко)

 

Есения заплакала за столом. И народ в гостевой пригорюнился. Ягайло кинул певцу византийскую золотую монету – она прокатилась по полу, не встревожив слепого. Гридни вынесли его вон…

- Не поминай лихом, сестра, - прощался с княгиней киевской великий князь литвинов. – Супруг вернется с Царьграда, жду вас в гости.

- Обязательно будем, обязательно. Легкой дороги, брат.