Пещерные муки

 

 Если мужик покажет вам голую задницу,

это вам наказание, если женщина – поощрение.

/Народная примета/ 

 

Обед был царский! Для начала передо мной поставили тарелку, полную до краев вкусных щей со свининой. Запах достал носа, и я нащупал деревянную ложку. Ностальгия в смеси с голодом – не ел уже сутки – давала странную реакцию: хотелось не съесть, а надышаться пищей. Я бережно окунул ложку в тарелку и отправил в рот вместе с юшкой кусочки капусты, картофеля, сала…

Наевшись досыта, Пугачев разговорился и поведал о целях и результатах поднятого им бунта. Оказывается, самозванец сильно переживает о допущенных ошибках. Казалось, все было на стороне бунтарей – и казаки поднялись яицкие, и башкирцы к ним примкнули, и пушки им с уральских заводов рабочие привезли, и были блистательные победы, пока до Волги не дошли. А там произошел довольно резкий перелом.

За Волгой его не ждали и не поддержали крепостные крестьяне, на что он очень надеялся. Не помог и царский манифест о вольности крестьян, озвученный в Саранске. Русского мужика не возможно заставить делать то, чего он не хочет.

Не найдя в этой среде поддержки, самозванец не получил Божьего благословения. А без него – и сакральной воинской силы. Отсюда – печальный финал похода.

Начерта сдалось идти за Волгу? В голове его прочно засела горькая, болезненная мысль об упущенных возможностях создать свое, уральское казачье царство, независимое от России. Пугачев теперь понимал, что никогда не сможет отвергнуть её. К ней следовало привыкнуть, как родители привыкают к преждевременной и ошеломляющей смерти своего дитяти. Привыкнуть и жить дальше с этой горечью до последнего часа. Или, может быть…

С первого часа пребывания в ските в душе Пугачева мысль зародилась – все ещё можно вернуть, только умерить аппетит: за Волгой для него земли нет! Ещё жив Пугачев! Ещё есть в думах его место мечте и фантазии – вещам, которые, однажды захватив воображение, чуть было не сделали его императором Петром Третьим!

Попав в скит, самозванец беглый, должно быть, увидел в том перст Судьбы указующий – начать новый поход, заручившись благословением староверов. Их фанатичность до самосожжения его подкупала. 

Мне показалось, что атаман подзагнул насчет сакральных штучек. Да и кержаки… Подбодрить-то они могут борца с утеснителями, но сами за оружие наверняка не возьмутся – не их удел…

Я ему так и сказал от лица Феодоры:

- Хитрый ты казачок, Емельян Иванович. Сопишь в бороду, говоришь одно, думаешь другое, делаешь третье… У нас так не принято.

- Не могу я, матушка, без дела сидеть и судьбы ждать – что получится. Вольный я человек, и никому не позволю собой управлять – даже обстоятельствам.

И тут я ему выдал – сидели-то наедине – о чудесах и возможностях пещеры Титичных гор. И предложение сделал – не хотишь ли со мной в фантом обратиться: стать недосягаемым для преследователей?

Пугачев воспринял это, как ещё один перст указующий, обрадовался, как ребенок, и немедленно готов был отправиться в обратный путь. Весь остаток дня гость скита испытывал раздирающие душу чувства – то помогал собираться в дорогу, то сидел отрешенно в глубокой тоске и настороженности, забыв даже о сокровищах, которых хватило бы ему на обеспеченную старость в какой-нибудь азиатской стране. Как в том анекдоте – украсть вагон водки, впихнуть подешевке, а деньги пропить.

Уже поздно вечером попросил спиртного, которого – увы – в ските не водилось.

Утром солнце поднялось в багровом протуберанце. И Пугачев посчитал это хорошим знаком:

- Быть ноне грозе.

Заторопились в дорогу. Запрягли лошадь в уже груженую необходимым для жития в пещере телегу. Возницей сел сам Емельян Иванович. Двое верхами ускакали в разведку. Четверо нас сопровождали. Ну, а мы с атаманом в телеге. Он переоделся в мужицкий наряд, на ногах лапти вместо сапог. Продуктов взяли на неделю. А под ними на самом дне – ружье, порох и пули к нему. И еще два пистоля – казацкие трофеи покойного Поликарпа.

В пути нам никто не мешал вести нам беседу о чем думаем. Пугачев мне о новом бунте, в результате которого будет создано казачье царство. Я ему о сокровищах, которые есть любовь к Богу и ничего больше. Мы заспорили.

- Я открыла тайну, которая поднимет тебя над простыми людьми, а ты опять о своем – подавай трон и царство! Будь выше простых желаний. Тебе откроются все дороги…

- Нет, - помотал Пугачев головой кудлатой. – Бессмертие – не мой путь.

- Да, конечно! – не скрывая неудовольствия, повысил я голос. – Все время забываю, с кем дело имею! Ты же венценосец! Только если не уймешь свою прыть, носить венец скоро будет не на чем. Верь мне: я – провидица.

- Зачем ты тогда про пещеру сказала? – настороженно спросил Емельян.

- Чтобы от плахи спасти.

- Ты хочешь изменить судьбу мою? – со скрытым сопротивлением спросил Пугачев.

- А почему не попробовать, если знаешь её. Только ты упорно идешь к предначертанному тебе роком концу и совсем не прислушиваешься ко мне.

- Мне очень жаль, - как-то мягко и фразой из будущего сказал атаман. А потом решительно добавил, тряхнув головой. – Но я буду делать то, что хочу. И кстати, провидица Феодора, пойдем со мной на царство казацкое – что тебе киснуть в этом скиту? Я тебя в жены возьму, если хочешь.

- Сколько у тебя жен?

- Такой ещё не было. Ты меня от ошибок убережешь, как провидица.

- Уже не смогла – от главной: ты снова рвешься в цари.

- С горя, матушка…

- Вот и расскажи про свое горе. 

- Мне бы бражки выпить иль вина заморского – вот тогда я рассказчик хоть куда!

- А знаешь, Емельян Иванович, что тебе подскажу о царстве казацком. Ты когда в фантом обратишься в пещере, никуда не мызгайся, а прямиком в свое же тело, но годом раньше, когда по Уралу казаковал. Не ходи за Волгу. Отправь посла в Петербург – мол, требую независимости, и все такое…

- Дело гутаришь, - согласился самозванец. – Так и сделаю. Только, Катьку-заразу, рази проймешь? Войска пришлет.

- Вот их и бей. К султану обратись – пусть с юга поднажмет. В Бухару, Хивы послов пошли. Царем покажи себя державным!

- Эх, матушка, кабы сразу ты у меня в советниках была, не подался за Волгу я…

Такие вот разговоры, а к ним печальные и тревожные мысли занимали нас всю дорогу до самой пещеры Титичных гор. Где мужики-староверы все что было с телеги сгрузили и внутрь занесли. Потом один сел за возницу и отправился в обратный путь. Остальные ускакали верхами, взяв освободившегося коня в повод. Через неделю они должны были нас навестить. Такова моя воля…

На солнце становилось уже душновато, но пещера ещё хранила ночную прохладу. Пугачев, разбирая привезенные вещи, устроил два ложа рядом, столик походный у входа, где днем и свечи не надо, две лавки к нему – маленькие, будто коров доить. Вспотел за работой.

Но простая, мужская она отвлекла его от тревожных мыслей, что пещера-то необычна. Предстоящая лежебокая жизнь напрягала его одним – выпить нечего. Староверы чертовы! Сладковато-горький пороховой вкус прежней жизни угасал в нем постепенно. Казалось, здесь-то, в захолустье, откуда до ближайшего жилья сотня верст с гаком, какая может быть война. А медведя заблудшего запросто криком напугать. Кого бояться?

Когда стало смеркаться, сели ужинать. Грозой и не пахло.

На столе оказались вчерашние щи в горшке, вареная картошка с чесноком и шмат копченого сала. А как бы горилка к месту была!

- Матушка, ты не прихватила причастного вина?

Кабы знать, где хранит его Феодора – я разве против?

- Зашиби меня лаптем Бог, - посетовал атаман. – Как же в сухомятку это умять? Грех да и только.

Набив рот едой, душой отошел.

- Хорошо тут, - вдруг сказал. – И молнию здесь уже испытал. Только не понял, что душою летал – думал, сон привиделся такой.

- Когда это было?

- А вот как раз в ту ночь, когда Поликарп нас обокрал, гроза была. А мы здесь от неё хоронились… Удивительный сон!

- Расскажи, - попросил и, шаря по столу, обнаружил горшок со щами. – А я буду есть. Ты говори, коли желаешь, не обращай на меня внимания.

Пугачев несколько минут молчал, потом сказал:

- Хороший у тебя аппетит, матушка!

- Не жалуюсь.

- Ты-то что будешь делать, когда душа покинет тело?

- Мое дело, - хлебая без хлеба густые, наваристые щи, ответил я.

- Даже если вернусь в прошлое, которое было до похода Волжского, мне все равно нужен советчик. Айда, матушка, со мной.

Я прикончил щи, неторопливо вытер рот рукавом. Предложение было интересное – окунуться в самую гущу бунта и развернуть его к победоносному финалу. А ещё – организовать казацкое царство, которое не получилось на Дону и пузыри пустило в Запорожье. Но, господи, что там творится с моим телом? Оно сколько уж дней без еды. Пора навестить… Нет, очень срочно надо вернуться и подкормить. А там, видно будет.

- Слушай, Емельян, я не против тебе помочь и даже хочу поучаствовать в организации казацкого царства. Но дело в том, что я не тот, за кого ты меня принимаешь. В теле Феодоры, которое перед тобой, путешественник во времени из будущего. И зовут меня Анатолий. Душа провидицы где-то порхает, а я набиваю брюхо её сытной едой. Мое же бренное которые сутки лежит некормленным в этой пещере, но четверть века спустя. Ты понял? Мне прежде всего туда надо смотаться. А уж потом – я твой. Делов натворим! Да что говорить – люди про нас легенды сложат…

На мое признание атаман отмолчался.

А я, почувствовав сытость,  размечтался.

- Мы ещё Катьку за пояс засунем. Ты будешь править казаками: вольный и вооруженный землепашец – это сила. А я буду мудро вести внешнюю политику нашего царства, натравливая одних государей на других, сталкивая лбами могущественные державы. Англичанам в Индию плыть через моря, а нам до неё – рукой подать. Британцы – полные идиоты с накаченными мышцами. Народы надо не покорять и обирать – с ними надо дружить и торговать. Чтобы это понять, требуются не разжиженные мозги короля Фридриха Прусского или императора Наполеона французского. Нужна идея, которая объединяет народы…

- Ах, вот оно что, - протянул Пугачев. – В таком случае не царство нужно казакам, а республика, как в Запорожской Сечи.

- Верно, Емельян Иванович, - поддержал я его. – И быть тебе не царем помазанным, а избранным кошевым атаманом. И башкирцев призовем в казаки с их атаманом Салаваткой. И казахов, и татар… всех, кто захочет. И побегут к нам на Урал крепостные крестьяне России. Сами, заметь, без манифестов царских… Вот это раздолье!

- И ты будешь рядом со мной?

- Телом пожертвую, если душу пещера отпустит! Вольность казачья – это идея, способная всколыхнуть весь мир!

- Резонно!

- Работы всем хватит, - заверил я атамана. – Не будет панов и бояр. Либо ты трудишься и владеешь ратным искусством, либо… Всех несогласных, воров и убийц опускать будем в шахты – кто-то же должен руду добывать для заводов плавильных.

- Да, озадачила ты меня, матушка.

- Я не матушка – запомни, Емельян Иванович. И больше в бабье тело не лезу – от греха подальше. Когда дела свои устрою, являться к тебе буду второй душою. И наговоримся тогда, и посоветуемся… Главное – не бойся меня, а прими как друга.

Мне действительно очень хотелось вмешаться в некий исторический процесс, перетасовать все карты и посмотреть, что из этого получится. Мне всегда казались все полководцы и политики древности ограниченно-тупыми личностями – зачем же сражаться, если можно договориться? Ну и раз Пугачев подвернулся под руку, почему бы не заняться организацией казацкой республики?

Вряд ли моя затея Лозовского устроит. Да и Бог с ним! Пусть свои делишки проворит…

- Емельян Иванович, дорогой! Я отлучусь на несколько дней. В июле грозы часто бывают. Набью брюхо телу и с первой же молнией разыщу тебя – будем вольность казацкую создавать. Отринем мелочи быта, ища радость бытия!

- Я буду ждать, - обещал атаман.

- И прошу тебя – без меня никаких походов и стычек. Собирай народ, не лезь на рожон. Готовься к выборам кошевым атаманом…

Все было хорошо. За разговорами мы тихонько отходили ко сну. И вдруг…

- Знаешь что, мать преподобная, а пошла бы ты нах…- Пугачев с удовольствием выругался. – У меня своя голова на плечах, поняла? Я с бабами не советуюсь. И что решу – то решу! А ты не гони лошадей и за горло меня не бери! Сначала явись ко мне мужиком – хоть в теле, хоть духом…

Я прямо таки обомлел! Какая муха его укусила?

- Ну, извини, Емельян Иванович, - в темноту улыбнулась слепая провидица. – За живое задел…

- Ага, ты думала, за твое предложение я в ноги брякнусь. Мать родная! Кормилица! Сначала явись ко мне в мужском обличии, а потом указывай!

- Не думал я так…

- Ты зажралась у себя в скиту и нюх потеряла. Забыла, что баба, а я мужик. Ну как, иди сюда, - атаман положил на мое плечо свою лапищу.

- Перестань, Емельян! Не для того мы здесь.

- Это ты перестань ломаться, изображая оскорбленную гордость. Мы здесь вдвоем. Грозы нет. Ты баба, а я мужик. Давай сделаем полагающееся нам дело и уснем со спокойной совестью.

- Ты не забыл, атаман – я мужик в женском теле!

- А душа мне твоя не нужна.

Он облапил меня руками могучими. Полез целоваться. Господи, и мне это надо вытерпеть?

- Ты баба, а я мужик… Не обижайся… Мне надо…

Он повалил меня на ложе, задирая рясу, под которой белья не было. Кричать и брыкаться бесполезно. Следовало молчать, изображая оскорбленную гордость.

- Ты ещё пожалеешь об этом, - лишь проворчал ему в ухо. И еще потом, в самый разгар бурной страсти. – Полегче! Ты сломаешь меня. Кости трещат…

Мне не хотелось с ним драться: быть избитой и изнасилованной, это уж слишком – да простит меня матушка Феодора. Буквально на днях интересовалась женским оргазмом, и вот тебе на – получай! 

Попыхтев на мне основательно, Пугачев кончил с грудным стоном и отвалился.

- Прости, матушка, каюсь! Бог свидетель – не сдержался.

- Бог накажет, - проворчал я. – И давай на этом закончим.

- Тебе не понравилось?

- А ты не заметил?

- Наверное, ты и впрямь мужик. Другие бабы подо мной визжали.

- Был бы я в своем теле, вот тогда и посмотрели, кто из нас завизжал.

Это я заливал – атаман был крупнее меня и сильнее. Ну, вы поняли, что речь не о Феодоре.

- Ладно, давай спать. Грозы ночью не будет.

Буквально через минуту он захрапел. А я лежал и думал – пришибить гада, что ли?

От желания такого почему-то потянуло пороховым дымом. Откуда-то я знал, что у сладковато-душного этого запаха было одно замечательное качество – он обладал наркотическими свойствами: притуплял чувство страха и в какой-то степени даже веселил. Вот достать сейчас из-под изголовья заряженный пистолет, взвести курок и прострелить лоб насильнику.

Впрочем, зачем трудиться за палачей царских? Вот если бы он не оскорбил мою душу, помог ему стать кошевым атаманом вольной уральской казачьей республики. А теперь нет никакого желания…

Утром атаман настороженно помалкивал, от него веяло холодом, но позавтракал с хорошим аппетитом, как после боя...

В ожидании грозы потянулись дни безрадостные. Я с тревогой думал о своем теле в коме. Пугачев день ото дня становился угрюмее, вечерами у костра пел такие же угрюмые и раздольные казачьи песни, а ночами насиловал меня в пещере, словно с цепи сорвавшись. Сношался до исступления, желая вызвать ответные чувства. А с моей личины не сходила гримаса душевной боли. Приходилось терпеть…

Более того. Прислушиваясь к своему организму, не находил никакого влечения – ни к мужчине, ни к женщине. Будто стал я существом бесполым и без всякого желания. А может, куклой резиновой?

Однажды атаман потянулся ко мне с оправданием.

- Не серчай, матушка. Сейчас не до обид – особливо мне. Грозы все нет, и ты для меня – последняя радость на земле. Прости, что не смог разбудить в тебе страсть…

- Мог бы, если б не так начал.

- Догадываюсь. А теперь обида в тебе все затмевает?

- Ты прав, Емельян Иванович, это обида во мне говорит. Иногда аж в скулах больно, когда ты по мне елозишь. Пристрелить хотел в первую ночь. А теперь думаю, палачи Катькины за меня тебе с лихвой отомстят. Я ведь знаю твою судьбу…

- Обещал помочь, - атаман уныло.

- Так не надо было силой брать. Может, и уговорил бы. А теперь – прости…

- Как же твое обещание?

- Исключено.

- Я так на тебя надеялся…

- Так держал бы себя в руках.

- И что теперь будет?

- А что будет дальше во многом зависит от тебя самого.

Пугачев пообещал отныне вести себя нормально и относиться ко мне, как подобает. А ночью снова изнасиловал. Ни слова не говоря, сгреб в охапку – и айда…

Ну, что за удовольствие быть женой?

Что будет дальше, одному Богу известно. На вулкане сидим. Мне так хочется прострелить ему череп.

Нет, в такие игры я больше не играю – атаман отбил охоту навсегда. Зачем мне эта память – как имеют меня – на старости лет? Хочу спокойно умереть в своей постели. Не нужно мне бессмертие.

Однажды ночью, когда Пугачев спал, на связь вышел профессор Лозовский.

- У вас там гроза?

- И ливень.

- А у нас тишина…

Я рассказал приятелю, что тут со мной атаман вытворяет. Алексей Петрович не стал подтрунивать – отнесся к проблеме серьезно:

- Наплюй ты на него, Егорыч, - посоветовал. – Жлоб средневековый. Что ты от него хочешь?

- Рядом с ним творится история России.

- Она сотворилась на Болотной площади. Укоротили поганца на голову, и вся история.

- Но мне очень хочется создать казачью республику на Урале. А когда ещё представится повод?

- Только этого нам не хватало! Давай возвращайся немедленно. Я не хочу охранять твой хладный труп.

- Что уже к этому дело идет?

- А ты думал! Сейчас, брат, самое грандиозное историческое событие – когда ты вернешься в свое тело и чего-нибудь пожуешь?

- Но ты же понимаешь, что я ничего не могу сделать – жду каприза погоды. Вот тебе бы мог посоветовать, раз ты в грозах купаешься, как популярная актриса в комплиментах. Но не хочу тебе навязывать свое мнение.

- Нет, навяжи – послушаю.

- Мог бы оставить свои дела, а в грозах менял наши тела – одно покормил, другое…

- Умник какой! А я-то что делаю? С того света тебя вытаскиваю.

- Ну, спасибо, друг дорогой! Такое не забывается… У тебя-то там все нормально? Не дал разграбить наше имущество?

- Все изладил, как ты советовал. Залез в мужика самого крупного и такой им бедлам устроил. Все избиты, и машина помята. Без оглядки удрали и, думаю, навсегда. А я разжился продуктами и спиртным. Давай возвращайся – есть чем отпраздновать!

- Послушай, Алексей Петрович, раз у тебя там все хорошо, так может я задержусь тут чуток. Очень уж мне хочется самостийный Урал замутить. Пугачев это сила. Пугачев это имя. К нему потянется угнетенный народ. Ему только головы не хватает, чтобы все сделать как надо. Я буду его мозгами!

- Ты хочешь изменить ход истории? Этого ещё не хватало! Кончай дискуссии, Анатолий Егорович, и немедленно возвращайся. Ты знаешь, что может случиться с нашим настоящим, если что-нибудь изменить в прошлом? Вот-вот. Не вздумай!

- Алексей Петрович, давай поговорим, как профессионалы. В этом нет криминала, то что я хочу изладить. Мы с атаманом создадим казачью республику – ничего противозаконного. Знаешь, чего нам, русским, очень сильно теперь не хватает – демократии в душе. За всю историю что можно вспомнить? Новгородское вече да Запорожскую сечь. А остальное – сплошная диктатура власти: самодержавие, КПСС и под завязку придурок беспалый, разваливший огромную страну. Народу надо впрыснуть в кровь вкус демократии, понимаешь ты! Духа свободы нам не хватает исторически. И тут такая возможность! Как не использовать? Пойми ты, чудак-человек!

- Я хочу жить спокойно, - ответил профессор Лозовский, - а не ждать каких-нибудь выкрутасов из-за изменения истории в прошлом. От твоих экспериментов – так может случиться – ни тебе, ни мне не придется родиться! Понимаешь ты это или нет? Ведь все события нашей и предыдущей жизни связаны неразрывно. Измени что-нибудь – рухнет все. Ты докрутишься со своим Пугачевым в восемнадцатом веке, что и России не станет в двадцать первом!

Лозовский никак не мог угомониться – все вещал и вещал через толщу столетий. В конце предложил:

- Давай лучше сокровищами займемся. Ведь они, наверное, ждут нас в земле. И никому плохо не станет, если мы их найдем.

- Я смотрел их в этот визит – пока на месте.

- Ну, раз уж ты так к ним привязан… До конца лета сколько нам гроз осталось? Проследил бы за ними – может, и сейчас там лежат: ждут нас. Как? Очень просто! Разбил периоды проникновения на сто, пятьдесят или сколько придется лет – и место хорошенько запомнишь при изменении местности, и будешь знать судьбу сокровищ. Может быть, их опять перепрячут. 

- Хорошая тема, - остыл я к республике казачьей. – Можно заняться. 

- Так вот заведись на неё. А Пугачева бросай – нахрен он сдался.

- Ты знаешь, Петрович, Урал в восемнадцатом веке – такой кладезь богатств…

- Мне ли не знать!

- Если бы мы обрели самостийность, собрали народ работящий, свободный, то такие богатства нарыли – впереди всей Европы были.

- Ты опять за свое! Ты свободен? Не холуйствуешь? Ну и живи с чистой совестью. Оставь историю ей самой. Что за напасть в тебя вселилась? Спасу нет!

- А тебе не хочется изменить русский менталитет?

- Нет!!!

- И даже терпимость к ворам?

- Злой ты стал, Толя. Никуда не годится…

- В другой раз обсудим. Давай ещё варианты, пока связь есть. Давай-давай. Ты ничего не слыхал про Уральскую казачью республику. А как думаешь, почему в России были Великое Донское казачье войско, Оренбургское, Кубанское, Терское и даже на Дальнем Востоке Даурское казачье войско и не было Уральского и Запорожского? Нет, в истории они были – запорожские и яицкие казаки, а вот войск государственных не было. Потому что императрица Екатерина Великая их не поверстала. Какая причина? А вот. Слишком вольно вели себя яицкие (читай уральские) и запорожские казаки – не шибко-то кланялись существующей в России власти. Потому и пошли на Урале за Пугачевым. Значит, есть почва для создания независимой казачьей республики. А прибавь к народной вольности богатство гор местных. Да мы за пояс любую страну засунем. Ту же Англию с её империей, над которой солнце не заходит. Неужто не интересно, Алексей Петрович?

- Чревато катаклизмами. Короче, Анатолий Егорович, спор этот бесконечен. Зная твою упертость, предлагаю – обсудим при личной встрече.

- Время зря потеряем.

- Я запрещаю тебе вмешиваться в исторический ход событий восемнадцатого века! Слышишь?

- А кто ты такой?

- Ах, так! Ну, тогда приглашаю вас на ваши собственные похороны, Анатолий Егорович. Прямо сейчас сброшу тело твое в воду. Оно утонет естественным образом. Вскрытие это установит. Я ни при чем. А ты оставайся настоятельницей. И чтоб тебя насиловали по три раза за ночь!

- Я же во вкус войду!

Но Лозовский вышел из диалога.

До конца ночи так и не смог уснуть: мысли тревожили разные – его, мои… И тут ещё одна пришла – черт с ним, пусть профессор утопит мое тело, а я обращусь в фантома, вернусь по времени лет на шестьдесят и вселюсь духом в свое же тело – семилетнего мальчугана. И проживу свою собственную жизнь, но уже по уму, а не как придется.

Вот тоже интересная тема – оказаться в собственном теле с памятью прошлого и умом настоящего. И первое, что вспомнилось мне из той поры или чуть позже девочка Таня из поселка Нагорный, с которой мы познакомились и дружили в спортивном лагере на стадионе…

Уснуть удалось только к утру, когда передумал все свои светлые мысли. 

Утром под воздействием ночных событий – и начальных, и последующих – я накинулся с упреками на Пугачева.

- Как ты можешь звать меня в советники, строить грандиозные планы обустройства Урала и после этого банально насиловать меня каждую ночь? Ты как ворон, клюющий падаль – без чести и совести. Ничего святого в душе. Сунул-вынул и все забылось – нет ни мук душевных, ни долгой памяти, ни обязанностей. Ради чего? Только бы наклеваться, насытиться и улететь. В твоих глазах не орлиный взор бесстрашного атамана, а блудливого кота похоть.

- Прости, матушка, - винился Емельян Иванович.

До самого вечера мы не общались. А когда ночь наступила, я был снова изнасилован. Прав Лозовский: жлоб средневековый – Пугачев этот. От обиды я стал прикидывать в мыслях сцену, в которой атаману палач отсекает голову…

О, Господи, где же ты, матушка Феодора? В каких пространствах и временах обитаешь душой своей праведной? Вернись в свое тело и разберись с атаманом! А я буду в пятке отсиживаться до ближайшей грозы.

Вы представить себе не сможете – не только мечты иногда сбываются, но и молитвы бывают услышаны. Проснулся я до рассвета и тут же почувствовал, что в теле не один.

- Матушка Феодора, ты вернулась! Слава Всевышнему!

Это действительно была она, переполненная рассказами об удивительном виденном, где летала её душа.

- А я тут за тебя отдувался, - упрекнул, выслушав.

И поведал о своих горестях – и потере способностей фантома (стало быть, зрения и возможности по своей воле покинуть тело), и о бесчинствах Пугачева, которого прочил в союзники и взял с собой в пещеру.

- А этот скот кобелем оказался – каждую ночь меня насилует.

- Значит, я теперь не Божья невеста? – посетовала провидица.

- Утрачена девственность твоя. Прости, не смог отстоять.

- Вот хотела же я его на кресте распять – не зря…

- Ну, теперь вдвоем, мы что-нибудь против него затеем.

- Обязательно.

К полудню приехали скитские мужики – один на телеге с провизией, двое верхами. Оказывается, неделя уже прошла…

- Что, матушка, как моление твое идет? Не пора ли домой?

Я всполошился.

- Матушка, не губи! Ради меня! Ты же была добра ко мне. Сейчас отъедем, и как назло гроза грянет. Позволь мне снова фантомом стать – душой ничтожной я ни на что не гож…

И Феодора ответила мужикам:

- Я сама знаю, когда мне пора. Все спокойно в скиту?

- Баба Фрося слегла. Говорит – смертный час пришел.

- Совсем плоха?

- Не встает, не ест, не пьет... Ты бы, матушка, навестила её, исповедала – все душе легче.

- Слушай, Архип, ты привези её сюда. Здесь все и сделаю – грехи отпущу, соборую, а может, и к жизни волю верну. Молитва святая в святом месте чудеса творит.

- Будь по-твоему…

Ох, как же мне хотелось науськать кержаков на похотливого атамана – чтобы юшку из носа пустили, чтобы намяли бока изрядна, чтобы отбили ему ногами множительный агрегат. Но, увы, телом правит Феодора – а я сижу и помалкиваю, должно быть в пятке.

Новая новость скитская:

- Славка Шут ногу сломал.

- Как же он так?

- С крыши упал.

- Со всяким бывает. Чем же я ему помогу?

- Помолись, матушка.

- Помолюсь, конечно. Ещё что?

Больше оказий в скиту не случилось. Впрочем, возница молоденький, безбородый:

- Матушка, жениться хочу.

- На ком?

- На внучке Бориса Давидовича, Оксане.

- Сговорились? Ну, ждите: отмолюсь, вернусь – женю.

Уехали гости.

Что-то подействовало на меня от возвращения в тело души Феодора и визита скитских мужиков – благонравных и суровых. Будто поддержку какую почувствовал.

- Позволь, - говорю, - матушка, пару ласковых атаману сказать.

Отужинав и добравшись до ложа, я достал пистоль из-под изголовья, взвел курок. Атаману строго сказал:

- Сунешься – пристрелю как собаку.

- Что с тобой, матушка? – удивился тот.

- Заткнись и спать ложись.   

Емельян Иванович деловито повозился на ложе рядом и затих. Мы тоже легли с Феодорой вдвоем в её теле и прикемарили немного, предварительно и нежно спустив курок. Вдруг чувствую – атаман нашу руку гладит. Я взял тяжелый пистоль за ствол и наугад наотмашь как дам по чему-то там.

- Ах ты сука! – взревел Пугачев и вскочил нам на живот верхом, отняв пистоль. – Я тебе сейчас помашусь.

И так саданул кулаком в косицу Феодорину, что искры из глаз посыпались.

Я плакал от обиды и боли, провидица бушевала, противясь, душой, а он наслаждался, елозя по голому телу и злобно ругаясь матом.

Господи! Да что за напасть такая!

Архип исполнил наказ – на следующий день привез в пещеру скитскую долгожительницу Ефросинью. Да не довез живой – скончалась дорогой. Пугачев с возницей занесли коченеющее тело под свод.

- Зачем этот мертвяк тебе? – ворчал атаман, когда уехал Архип.

Труп лежал на дерюжке в центре под сводом ничем не прикрытый, но в одежде и обуви.

- Повезли живой – не выдержала дороги. Я наказала забрать её через пару ночей. Отпою между делом…

- Ты что-то темнишь, матушка, - Емелька явно перетрусил, разглядев в полутьме синяк под глазом слепой и вспомнив, должно быть, о способностях провидицы.

Самозванец оттащил тело к дальней стене, прикрыл дерюжкой.

Я посчитал появление мертвого в пещере в преддверье грозы неким сигналом для раздумий – для чего он здесь и что можно было изменить?

Своими мыслями со мной Феодора не поделилась.

Ползком и на ощупь перетащили ложе к останкам покойной, намереваясь коротать ночь, в молитвах...

Она читала молитвы по памяти, а я в это время ощущал то, что не знал никогда прежде. Чувство Это можно было назвать смертной тоской. И жаль было не истерзанное тело Божьей невесты преподобной Феодоры, а собственную душу, утратившую способности фантома. Мне безумно хотелось вернуться в собственное тело. Никакого другого не надо – ни мужского, ни женского; ни молодого, ни совсем юного…

Чувство это было настолько сильным и всеохватным, что поглотило, вобрало в себя все оттенки и грани иных чувств, а печаль все иные печали.

Я не все слова понимал в молитвах, но вдруг пришла мысль, что Феодора хочет вдохнуть в мертвое тело девяностолетней старухи мою душу – и просит Бога вернуть её к жизни.

Все чувства, все боли, все ощущения тела в сознании Феодоры: я где-то там – на задворках периферии… И вдруг от мысли о переселении в тело покойной Фроси мне стало жарко, потом бросило в холод, оледенели руки и ноги, а в солнечном сплетении возник вяжущий, колкий озноб. Видимо, Феодора отрывает от своего тела мою душу.

Я старался взять себя в руки, овладеть собой, погасить усилием воли неожиданные и странные ощущения. Однако, этот приступ тоски смертельной оказался сильнее сознания.

Мне показалось, душа моя обратилась в пар, и Феодора-провидица не просто выдыхает его изо рта, но и вдувает в ноздри покойной старухи. Господи, только не это!

Я уже не чувствовал того тела, в котором был. Я оказался в каком-то пространстве, которое пока постичь не мог. Затих и замер, ничему не сопротивляясь. На какой-то миг мне стало вдруг хорошо – отступили разом напряжение, опасение, желание мыслить и анализировать. Я будто заснул, точнее, забылся. И вдруг вздрогнул, ожил от внезапной и острой мысли, что лежу и напрасно теряю время. Мне надо двигаться, управлять телом…

И как-то сразу очистились, распрямились чувства, и от прилива крови просветлело в голове. Разум стал холодным и острым, как осенний льдистый заберег на реке. Я понял, что переселение произошло. Теперь душа моя в теле девяностолетней бабы Фроси. Я ожил в ней. Мне надо двигаться.

Приподнялся и спросил Феодору:

- Ты избавилась от меня?

- Я не простая провидица. Мы станем подругами.

- Ты сделала из меня зомби!

- А что это такое?

Снаружи вдруг сверкнула тьма, и следом проворчал глухой гром.

Гроза! То, что и надо сейчас!

Я (в теле покойной старухи) резко поднялся и оттолкнул Феодору. Она стала шарить вокруг руками. Потом закричала атаману:

- Емелька, поймай старуху.

У противоположной стены через минуту, после искр и бренчания кремня о кресало, вспыхнул трут – зажглась свеча.

- Чего тебе, матушка?

- Поймай и выкинь из пещеры старуху!

- Какую старуху?

- Ту, что мертвой днем привезли.

- Покойница ожила? – возопил атаман и бросился наутек в объятия грозы.

Снова стало темно.

Над горами гроза бушевала, изредка бросая через вход отблески молний.

Я ходил по пещере в теле девяностолетней старухи и потешался над Феодорой:

- Ну, поймай меня, тварь слепая!

И вдруг как шарахнет. Я упал, теряя рассудок, лицом в дресву. Но мне было все равно…