Последняя молитва капитана Гудвина
Грешнейший грех - боязнь греха,
Пока здоров и жив;
А как посыплется труха,
Запишемся в ханжи...
/И. Губерман/,
Золотистый луч солнца прорезал голубизну утреннего воздуха, пробившись сквозь кроны деревьев, и упал на заостренные верхушки вигвамов плота. День вступил в свои права. Через минуту над лесом, окаймляющим восточный берег, появился солнечный диск, залив сиянием всю гладь реки.
Краснокожие женщины суетились вокруг печи, готовя завтрак или занимались несложным хозяйством вигвамов.
Мужчины практически по всему периметру плота рыбачили – кто с удочкой, кто с острогой, кто с луком и стрелой на шнурке, кто закидывал сетку… Любители охоты, не пропускали дичь, пролетающую над плотом. Все, как всегда…
Ричард Райзин болтал без умолку.
- Мне теперь кажется, что меня сотворили индейцы. Ведь человек становится тем, что его окружает – если, конечно, он принимает это окружение. Не покинь я Шотландию в пятнадцать лет, так бы и пас овец, как мои предки – и сам стал овцой…
Дик обвел взглядом слушателей – на ком зацепиться?
- Вот ты, Отшельник, к примеру… Ты не с нами. Ты здесь просто глаза пялишь. Ты, конечно, не плохой малый, но не наш человек. Думаю, из тебя бы неплохой генерал получился. Но ты никогда не станешь сыном лесов или прерий. Ты смотришь иначе. Ты дышишь иначе. Тебе лишь война мила – все равно с кем и за что. Ты никогда не полюбишь этот край и наш образ жизни. Леса-горы-прерии не для тебя. Ты никогда не научишься смеяться под дождем или вьюгой, не будешь считать небо крышей над головой, а стенами – сосновый бор. Тебе никогда не понять, что сам воздух здесь насыщен песнями…
Дэн Фарго лишь улыбался.
Все как всегда, но что-то произошло…
А вот что.
Поставив предприятие на грань катастрофы, капитан Гудвин так суетился и кричал, что сорвал голос и тронулся головой – в ступор впал. Командовать пароходом снова стал дон Диего Эстебан. Он выправил ситуацию.
Нам приказал поставить рули, которые лежали без дела. Отдал буксировочные тросы, развернул пароход, обогнал на нем плот и снова взял на буксир.
Хоть мы и двигались теперь как бы задом наперед, но для связанных воедино стопки бревен сиё несущественно.
Главное – Гудвин перестал появляться на палубе. И солдат-часовых убрали от флага. Мало того – капитан Эстебан приказал установить шторм трап с кормы парохода на плот, которому вместе с балясинами приделали поручни для удобства, и сам первым нанес нам визит. Отношения между индейцами и солдатами заметно улучшились.
Я пригляделся к нему внимательней – говорю о Диего. На его лице лежала печать порядочности, аккуратности и сдержанности. Это было резко очерченное, волевое лицо капитана, привыкшего больше к ответственности, нежели к власти, но и ею он пользовался мудро и осторожно. Морщины на его чистой и здоровой коже не были следами пороков. Они свидетельствовали о честно прожитой жизни, о напряженном, самоотверженном труде и только. Ясные карие глаза, густые, тронутые сединой темные волосы – весь внешний облик этого человека говорил о том же. Он был всегда подтянут и тщательно одет – настоящий капитан корабля и мужчина в расцвете сил.
Как-то спросил его в пылу откровений – почему он стал моряком, а не адвокатом или зубным врачом? Капитан Эстебан плечами пожал:
- Море – оно чистое.
Наверное, так оно и есть
Идем дальше…
Мы проделали немалый путь вниз по Миссисипи, и окружающий климат заметно изменился – к полудню, например, все прятались от жары в вигвамы, настроив их вентиляцию. Мы отдыхали и наслаждались сквозняком, который нес приятную прохладу. А река несла свои воды дальше и дальше…
И вот мы снова в Батон-Руж. С воды он выглядит не так, как из прерии. С плота, к примеру, он похож на апельсин: весь желтый такой – дома, заборы, дороги...
Капитан Эстебан пришел посоветоваться:
- Заходить будем?
- Есть в чем-то нужда?
- В кабак хочется, - встрял в разговор Ричард Райзин.
- Бери шлюпку, всех добровольцев – потом доберетесь сами: до острова Мэри рукой подать.
- Денег дашь?
- Дам бутылку, если дело в этом.
- Женщину хочется.
- Обрати внимание на краснокожих – много девушек с тебя глаз не сводят.
- Наверное, сплошь косые – я что-то не замечаю…
Райзин не принадлежал к числу людей, которые надолго задумываются над нравственными аспектами жизни. И мы, наверное, спорили долго, со скоростью течения проходя мимо Батон-Руж, если бы не такой случай.
Мне показалось, что-то сверкнуло в прибрежных кустах, до которых было меньше полкабельтова. Так может блеснуть зеркальце, гладкая поверхность кварца или хорошо отполированная сталь. Из предосторожности сделал шаг в сторону, и в этот момент раздался ружейный выстрел. Пуля сбила с головы Эстебана капитанскую фуражку. Но прежде чем она упала на бревна плота, выстрелил из револьвера я. Из кустов на берегу поднялся высокий мужчина – сделал несколько неверных шагов к воде, вытянув вперед руки, словно слепой, и упал ничком, уткнувшись в прибрежный песок.
И с плота было видно, что неведомый стрелок мертв.
Вот так нас встретил Батон-Руж.
- Еще хочешь на берег? – спросил я с улыбкой Ричарда Райзина.
А капитан Эстебан, подняв фуражку, поспешил на пароход, ещё с шаткого трапа крича:
- Полный вперед!
Той же ночью произошло событие куда важней, чем нелепая засада на берегу.
Но надо признать – я кое-что упустил и, чтобы быть понятым сейчас наверстаю…
Я по-прежнему жил с шаманом в вигваме Тотемных Медвежат. И он по-прежнему – если не каждую ночь, то довольно часто – отлучался на пароход. А потом краснокожие женщины плясали вокруг печи танец смерти. Среди солдат, естественно, паника. Но загадочность всех пропаж и железная воля капитана Гудвина держали служивых в повиновении.
Мне не нравились эти события, но ничего поделать не мог – для индейца месть свята. К тому же воля и искусство внушения её другим субъектам у Нота Долгоногого была выше моих паранормальных возможностей. Я терпел…
Потом шаман перестал отлучаться ночами, но женщины продолжали танцевать.
Я спросил прямо:
- Что происходит, великий шаман?
Он показал мне лапку одного из медвежат – коготок на ней был обрезан.
- Я внедрил тотемного червя в проклятого Гудвина, и теперь он в моей власти на расстоянии.
- Как это?
- В ухо.
Далеко за полночь шаман сел в центр вигвама, обложив себя спящими медвежатами.
Камлает – подумал я и стал наблюдать. В моем воображении сложилась картина – осипший и душевно надломленный капитан Гудвин встает с постели, поднимается на палубу, берет со щита пожарный топор и ищет себе добычу…
Вдруг на пароходе раздался ружейный выстрел.
Мужчины высыпали из вигвамов. Дэн Фарго хотел подняться по трапу, но навстречу уже спешил дон Эстебан – прямо ко мне:
- Застрелен солдатом капитан Гудвин… Он при смерти… Просит вас на разговор…
Чарльз Гудвин лежал на кровати по пояс голый, но с грудью обмотанной бинтом окровавленным. Капитан Эстебан, проводив меня, оставил нас наедине.
Несчастный открыл стекленеющие глаза и с любопытством смотрел мне в лицо, словно ребенок только что пробудившийся после глубокого сна.
- Твои проделки, сознайся, Мару – то, что творилось со мной по ночам?
- Шамана.
- А ты теперь вождь?
- Так и должно быть.
- Теперь скажи мне, уходящему в Ад, зачем ты все это затеял – остров, индейцев, переселение? Только не плети мне про жену любимую. Да и не жена она тебе вовсе… Так зачем, Мару?
- Ты думаешь, я веду какую-то игру?
- Знаю наверняка.
- Ну и умри спокойно с этим знанием.
Раненый попытался приподняться – качнулся и тут же зрачки его расширились, рот приоткрылся: должно быть, от боли в груди.
- Твой шаман может меня спасти? Ради Бога, дай мне ещё один шанс. Помоги мне, Мару. Клянусь – мы станем друзьями, и я пойду за тобой…
- Успокойся, Гудвин… Ты умрешь. Такова судьба твоя. Ты уже сейчас на девять десятых покойник – с такими ранами не выживают. Я это знаю…
Бывший комендант резервации сглотнул слюну и воздел ко мне руку – это стоило ему немалых усилий, а гримаса боли перекосила лицо.
- Мне еще нет сорока, Мару. Что я сделал такого, чтобы так рано умереть?
- Ты достаточно нагрешил, - отозвался я. – Не ведаю, что творил в резервации, но наши с тобой отношения – сплошные конфликты. И сам прекрасно знаешь – этот выстрел ты заслужил.
- Тебе бы праведником быть, а не владельцем острова.
- Одно другому не помеха.
- И все-таки – зачем тебе индейцы? Ты собираешься объявить войну Соединенным Штатам.
- Войну нет, но мстить буду.
- Ага, все-таки признаешься! – воскликнул умирающий. – Значит, ты враг моей страны!
- Эта страна – сама себе враг! Страна тупоголовых идиотов, подобных тебе – вознамерившихся покорить весь мир.
Гудвин оскалился, словно злая собака, которую саму укусили.
- Ладно, чего уж там, - вдруг решительно сказал он. – Со мною покончено. Я это чувствую. Только дай мне напиться, прежде чем уйдешь из каюты. Дай мне глоток воды!
- Конечно, - я потянулся к графину со стаканом на столике.
Обе руки у меня были заняты, когда вдруг увидел эту опасность. Гудвин вытащил из-под подушки кольт, но промахнулся, стреляя – видать, ослабшая рука дрогнула в неурочный момент. Пуля царапнула мне кожу виска. А я запустил в негодяя сначала стаканом, потом и графином…
Когда в каюту вбежал Эстебан, револьвер уже был у меня.
- Все в порядке, - сказал одному капитану, а другому – Ну и подлец же ты!
Умирающий пристально смотрел на меня.
- Чертов гипнотизер - сказал он. - Если бы не смотрел на тебя, дырка была в твоем лбу, Мару.
- Вполне возможно. Пить, я так понимаю, ты не хочешь.
- Я принесу, - вызвался капитан парохода.
Принес фляжку. Гудвин подозрительно посмотрел на неё, думая, что отравят. В конце концов, начал пить и осушил всю до дна. После этого бросил сосуд на пайолы. Диего, ни слова не говоря, поднял её, отер горлышко и удалился.
- Вот и отлично, - сказал я. – А теперь готов услышать и, может, исполнить твою последнюю волю.
- Странный ты человек, Мару, - с трудом выговорил умирающий. – В жизни не видал другого такого.
Я сложил руки на груди.
- У тебе не так уж и много времени осталось. Выбирай, что тебе больше нравится – будешь трепаться обо мне или озвучишь последнюю волю?
- Последнюю волю? А что ты можешь для меня сделать? Выписать пропуск на Небеса или научишь своим штучкам гипноза, чтобы мне выжить в Аду?
- Душа твоя и в Аду бессмертна. Что касается пропуска на небеса – дорога тебе заказана туда навсегда. Ты – негодяй, который стреляет в спину. Да что говорить! Даже черти в Аду будут тебя презирать!
Заросшее щетиной лицо капитана Гудвина скривилось в презрительной гримасе.
- Опять читаешь мораль… Ну и тип ты, Мару! Другого такого ещё поискать!
- В последний раз предлагаю, - терпеливо, без всякого раздражения сказал я. – Скажи, нет ли какого поручения, которое я мог для тебя выполнить. Может, прикажешь жене что-то передать или дочерям?
- Что я, совсем безумный? Только дурак может надеяться, что ты выполнишь свое обещание.
- Если припомнишь то немногое, что тебе обо мне известно, то должен бы знать – никто не упрекнет меня в том, что я не исполняю данного слова.
- Скажи прямо – почему ты хочешь что-то сделать для меня? Что тебя заставляет? Глумишься над жертвой?
- Господин капитан… - начал было я, но потом передумал и начал снова. – Даже не буду пытаться объяснять, почему я это предлагаю тебе. Скажу лишь одно – когда-нибудь может случиться так, что я буду сам умирать так же, как ты сейчас, и надо мной будет стоять другой человек, которому…
- Это ты-то, такой богатый и важный? – перебил Гудвин, пытаясь засмеяться; однако вместо смеха из его горла вырвался всего лишь хлюпающий кашель. – Важный богатый господин… Да ты ещё доживешь до восьмидесяти лет и будешь раздавать мудрые советы своим внукам! Так обстоят дела в этом мире. А вот если человек честный… у него нет никаких шансов. Мир создан для таких господ, как ты.
- Говорю тебе, - я по-прежнему был спокоен, - что на свете можно жить, даже имея врагов. Но до определенного предела. Я давно перешел эту границу. Можно сказать, что украл у судьбы последние пять месяцев жизни. Ну, а когда придет мой последний час, человек, закрывший мои глаза, может исполнит то, что я готов сделать сейчас для тебя.
- Что же именно?
- На каждые двадцать врагов у меня, возможно, найдется один друг. И мне, вероятно, захочется каждому из них, в знак моего расположения, кое-что послать. А у тебя есть друзья, Чарльз Гудвин? Что бы ты им хотел передать в знак своего расположения?
- Друзья? – отозвался капитан. – Да все мои друзья только пожмут плечами, когда узнают, что я отдал концы. Друзья? Что мне было с ними делать? Болтать обо всяких глупостях?
- Значит, у тебя нет друзей? – мягко проговорил я. – Но ведь есть же семья. Жене и дочерям ты ничего не хочешь передать?
- Что ты им можешь передать? Похвастать, что одолел меня?
- Что за подвиг тебя одолеть? Нет, этим хвастать не буду…
- Ну, хорошо. Передай жене – если любила меня, если помнит… пусть все продаст… последнюю тряпку с себя… и наймет убийцу, который прикончит тебя. Передашь?
Губы умирающего раздвинулись в хищную гримасу. А потом лицо его свела судорога. Он схватился за грудь.
- Близок мой конец, - прошептал умирающий. – Зря я попа в не взял в плавание.
Я чуть не рассмеялся на его слова – иногда жизнь в своей непредсказуемости весьма предсказуема. Или наоборот…
- Совсем рядом, - не стал возражать о конце. – А ты хочешь исповедаться?
- Послушай… - едва выдохнул Гудвин.
- Что?
- Да эти разговоры насчет Ада и Рая… Ведь такие господа, как ты, наверное, в это не верят? А, приятель?
- А ты сам-то веришь?
- Я плохо вижу – у меня все в тумане… Дай мне руку – сделай милость.
Я сжал его ладонь в своей.
- Как темно, - выдохнул капитан, глядя прямо перед собой широко открытыми глазами. – Так вот, об этом деле… Право не знаю, что и думать… Что если бабы и детишки говорят правду? И Санта-Клаус есть на свете, и все другое? Ведь если это правда – у меня есть надежда на загробную жизнь. Пусть даже в Аду – хотя это страшно представить… Ты ведь не думаешь, что это правда, а, друг?
Несчастный смотрел на меня уже невидящими глазами. Теперь он просил и умолял, словно нищий.
- Если это правда, то не следует терять надежды, капитан. Бог милосерден!
- Бог? А он есть? Кто его видел? Попы, что ли? Им соврать – раз плюнуть, хотя многие верят…
- Вот в этом я с тобою согласен.
- Вот если бы… если бы один из них был сейчас здесь, мог ли он указать мне путь на Небо теперь… после всего, что я натворил?
- Думаю, вряд ли.
- К черту попов! Слушай, друг, приведи своего шамана – я хочу перейти в индейскую веру.
- Ты действительно этого хочешь? А вот я бы не советовал. Шаман люто ненавидит тебя и вряд ли откликнется на призыв. Ну а если придет, то только затем, чтобы усилить твои муки. Ты этого хочешь?
Вместо ответа несколько глубоких хриплых вздохов.
- Подумать только, что я засну сейчас и больше никогда не проснусь. Вы тело за борт бросите или закопаете в землю? Но в любом случае оно скоро превратится в голый скелет… Человек, который говорил, думал, помнил – как он может превратиться в прах, Мару? Как это может произойти?
- А может быть, это и не так – кто знает?
- Где мы плывем? Далеко до ближайшего города? Мне бы в церковь попасть…
- Капитан, церковь тебе не нужна – говорят, достаточно просто раскаяться.
- Это правда, Мару? Тогда вот тебе моя рука, - он из последних сил сжал мою кисть. – Будь свидетелем – я во всем, во всем раскаиваюсь!
Потом рванулся приподняться, закашлялся… Отдышавшись, забормотал напрочь осипшим голосом:
- Мару, мой дорогой, дай мне еще одну возможность… Позови шамана… Отвези в церковь… Ну, сделай же что-нибудь.
- Успокойся, друг. Долг мужчины – принять смерть достойно. А Господь, очень может быть, все это время на тебя смотрит, хоть ты об этом и не подозреваешь. Может быть, он сейчас тебя слушает.
- Мару! Мару! Ты умный человек… Что мне сказать Господу, чтобы он услышал меня. Что мне ему сказать? – он вцепился в мою ладонь обеими руками, с трудом выговаривая слова.
- Будь мужчиной, капитан – Господь на тебя смотрит.
- Он, наверное, хочет, чтобы я помолился... Подскажи мне какую-нибудь молитву!
- Хорошо… Буду считать эту просьбу твоей последней волей. Я, кажется, помню одну – повторяй за мной.
- Нет, не так! В церкви становятся на колени. Ради всего святого, помоги мне встать на колени.
И вот, напрягаясь под тяжестью умирающего, я стащил его с постели и поставил на колени, придерживая за плечи.
- Повторяй за мной: «Отче наш, иже еси на Небеси…»
- «Отче наш, - шептали синеющие губы Гудвина, - иже еси на Небеси…»
- «Да светится имя Твое…»
- Что это означает, Мару? Как может имя светиться?
- У нас нет времени на объяснения. Просто повторяй слова. Если есть на свете Бог, он знает, что слова твои идут от сердца.
- «Да светится имя Твоё!» - прошептал Гудвин.
- «Да приидет царствие Твоё», - выдохнул вслед за мной умирающий. – Боже Всемогущий! Дай мне еще один только шанс! Не такой уж я конченный подонок! «Да будет воля Твоя на земли и…»
Разом отяжелевшее тело капитана выскользнуло из моих рук и легло на пайолы. Капитан Чарльз Гудвин испустил дух…
Я поднялся на палубу.
В тот же день, зашив тело покойного в снятый с флагштока кормы государственный флаг США и привязав к ногам балласт, куль этот с плота опустили на дно Миссисипи. На похоронах присутствовали почти все обитатели плота и парохода. Речь соответствующую произнес я. Она была коротка, но, по моему мнению, достаточно красноречива.
- Джентльмены, нет никакого сомнения в том, что мы ныне прощаемся с выдающимся деятелем Соединенных Штатов. Пусть дно ему станет пухом. Опускайте, ребята!
Куль скользнул с наклоненной доски в мутную воду. Холостым выстрелом бахнула пушка. Еще ранее после жаркого спора солдаты отказались салютовать ночному убийце-маньяку.
Капитан дон Диего Эстебан записал в судовом журнале:
«Скончался от огнестрельной раны начальник конвоя капитан Гудвин. Тело предали воде, согласно корабельному уставу, с соответствующими почестями».
Таково было положение вещей в самом конце нашего пути.
С отсутствием капитана Гудвина прекратилось расслоение путешествующих на конвоиров и конвоируемых. Солдаты перестали болтаться по палубе с ружьями – разве только для охоты. Зато увлеклись рыбалкой по примеру индейцев и говорили исключительно о пустяках – о прежних событиях ни слова. Если вчера ещё конвойные чувствовали себя людьми долга, то ныне почти все поголовно были охвачены стыдом. Казалось, никогда между обитателями плота и парохода не было лучшего взаимопонимания. И там, и там воцарились тишь да гладь. Жизнь вошла в свою колею. Люди прилежно занимались делами и вели себя благопристойно. Река, петляя между холмами, по-прежнему текла на юг, к Мексиканскому заливу устремляя воды свои. Солнце палило все жарче и жарче…
Дни я теперь проводил в обществе Мэри и капитана парохода, а ночи с шаманом в вигваме Тотемных Медвежат. Краснокожие женщины больше не танцевали Танец Смерти.
Однажды за это поддел шамана:
- Томишься без дела?
- Изучаю белых людей.
- Как это?
- Ну, с твоими друзьями все ясно – они за тобой в огонь и вводу пойдут и не имеют кровных врагов среди краснокожих. А вот солдаты… Стоит ли их приглашать на остров?
- Мне кажется, с делами, которые мы затеваем, ни одна пара рабочих рук не будет лишней.
- Руки да, а вот головы…
Я удивился.
- Нот Долгоногий, я думал – ты только мстить умеешь. А если так ставишь вопрос, то уверен – мы с тобой многого добьемся напару.
- Я тоже так думаю. У тебя, вождь Мару, репутация честного человека среди бледнолицых и краснокожих, а у меня мозги и способности шамана. Если соединить то и другое вместе, получится нечто вроде Великой Тайны Маниту.
- Интересно, что за Тайна такая?
- Тайна, которая правит миром.
- Колонисты острова Мэри скоро станут править миром? Мечта идиотов страны, под названием США! Тебе бы Гудвина в помощники, шаман.
Собеседник оценил мой юмор легкой улыбкой в уголках губ.
- Ну, хорошо, Нот Долгоногий. Ты, конечно, человек выдающийся и для нас многое значишь. Я не буду тебе указывать, чем надо заниматься. Но в совете мне не откажешь?
- Такова моя основная цель. Тебе известно мое ясновидение, и я надеюсь, ты не будешь сомневаться в моих предсказаниях.
Я внимательно посмотрел на шамана и, приблизив лицо, спросил:
- Скажи мне одно, Нот Долгоногий, моя задумка обучить народ чиппева различным ремеслам и искусству зарабатывать деньги тебе по душе? Ты не будешь мне ставить палки в колеса?
- Какие ремесла и искусства ты имеешь в виду?
- Все очень просто, великий шаман. Во-первых, использовать то, что нам даст остров. Во-вторых, использовать то, что нам даст река. В-третьих, использовать то, что нам даст страна под названием США.
- Благодарю тебя, - склонил в поклоне голову Нот. – Ты говоришь слова, а я слышу мысли твои. Говоря о возможностях страны объединившихся штатов, ты имеешь в виду не фабрики и заводы, а способности краснокожих безжалостно убивать врагов – ведь так?
Я смутился лишь на мгновение, а потом хлопнул себя по колену:
- Сдается мне, ты – отличный мужик, шаман. Я действительно не мечтаю о плантациях и фермах на острове Мэри – пусть остается райским уголком нетронутой природы на земле. Вигвамы для краснокожих, уютные домики для белых и один терем для Мэри – вот и все, что я там позволю. Стадо бизонов для экзотики пригоню. Построю причал для парохода, паромную переправу через реку… Может быть, даже мост… Но народ чиппева мы с тобой будем воспитывать не работягами, а воинами и мстителями. Нет не для войны с государством, а для бизнеса на его пороках. Мы будем принимать заказы на убийства кому-то неугодных людей. Для этого ты должен обучить краснокожих парней искусству убивать безоружной рукой. Чиппева не будут шляться по США с винчестерами наперевес или с кольтами на поясах. Мы, образно говоря, будем рыцарями кинжала и плаща. Наша власть над этой страной будет сильнее власти денег, поскольку она неотразима, как смерть…
- Все так и будет великий вождь! Воины чиппева уже умеют многое…
- А заказчиков я найду!
В душевном порыве мы соединили наши ладони в крепком рукопожатии.
Мир белых людей полон грубых и жестоких парней. Мы будем за деньги исполнять их желания – что в том плохого? Как говорится, ничего личного – только бизнес. Мы приберем к рукам все разборки между кампаниями и корпорациями. Ведь нам без разницы кого убивать. Сворачивай шею любому белому: не промахнешься – негодяй. Такова страна США – сборище всех подонков Европы. И не надо лишних эмоций – с чего начинается, тем и кончается. Сначала белые отвоевали Америку у индейцев, теперь краснокожие будут прореживать ряды бледнолицых за их же деньги, по их же просьбе... Да воздастся каждому по заслугам его!
На следующий день шаман показал, чего он стоит, как наставник воинов.
Дело в том, что после смерти капитана Гудвина его солдаты не при деле остались – уже не несли караульную службу, а больше болтались по пароходу и плоту: рыбачили, зубоскалили и ухаживали за краснокожими девушками… Им эти дела больше нравились, чем муштра с оружием или без. Сержант Джеффри Томсон решил исправить положение, взяв командование на себя.
Заметив шамана, мирно беседующего в кругу солдат, он взбеленился – его из себя вывело такое содружество, и решил его разогнать.
Все произошло на моих глазах.
Нот Долгоногий послушал-послушал, что ему выговаривал сержант Томсон, а потом ответил – сказал что-то, не понравившееся Джеффри. Я видел, как тот замахнулся, чтобы двинуть как следует краснокожего, а тот пригнулся, и здоровенный кулак пролетел мимо. Но не напрасно – Нот поймал руку сержанта и резко завернул за спину. Томсон упал и остался лежать на плоту, корчась от боли и хватаясь за сломанное плечо. А шаман, кивнув солдатам, ушел в свой вигвам, словно ничего не произошло. Служивые проводили его удивленными взглядами и глубокомысленным молчанием.
Этот поступок снискал шаману их уважение. И настроение начало меняться.
Больше всего на свете людей смущает нечто загадочное – не считая, разумеется того, что вызывает искреннее уважение и восхищение. Шаман, без сомнения, был личность загадочная. В белом обществе ничего подобного не наблюдалось. Его феномен был непредвиденным и к тому же весьма удивительным.
Но не шаману же командовать осиротевшими солдатами. Я приказал им построиться и пригласил Дэна Фарго.
- Принимайте командование, господин лейтенант!
Никто не возражал. А бывший отшельник тут же определился с сержантом вместо увечного – видимо, исполняя мое желание, он давно приглядывался к солдатам. Тут же к месту определил разболтавшуюся братву – нести караульную службу. Но не за индейцами наблюдать, а за окружающей обстановкой – как бы чего…
Захотелось и мне побеседовать с ними. Подхожу как-то к компании, достаю кисет с табаком, угощаю и спрашиваю:
- Что думаете делать, когда достигнем острова Мэри?
В ответ послышался групповой продолжительный вздох. Так мог бы, наверное, вздохнуть паломник, совершающий хадж и увидевший наконец сказочные купола Мекки, возвышающиеся на фоне закатного неба.
- Когда мы прибудем на остров Мэри?
- Да, когда прибудем… Что будете делать?
- У каждого, мистер, свои идеи на этот счет.
- У кого какие?
- Кто служить хочет, кто в ковбои податься… А я бы остался с вами на острове.
- Мне солдаты не нужны – только рабочие: строители, плотники, каменщики… Даже враг иногда может дать хороший совет. А после смерти капитана Гудвина все мы с вами стали друзьями…
Кто-то буркнул из толпы:
- Подумать только, этот маньяк был нашим капитаном. Столько людей угробил… Провалиться мне на месте – просто тошнит от этой мысли!
Я продолжил начатую речь:
- И мой вам совет – бросайте службу, оставайтесь на острове. Мы будем строить жилые дома, паромную переправу, а рядом с нею почтовую станцию и отель с салуном – всем хватит работы. На пароход нужны матросы – он не будет стоять без дела. Река полна рыбы. Кто хочет стать рыбаком? И ковбои нам хорошие нужны. Кто умеет объезжать лошадей?
Получилось так, что мой взгляд неудачно остановился на кривоногом солдате. Он осклабился:
- Очень вам благодарны, сэр, но на своем коне я езжу сам.
- Вольному воля!
К острову мы подходили в тот момент, когда его заливало золотом предвечернее солнце. Вскоре оно спряталось за скалу, с которой начинался Мэри и к которой пристать плоту не было никакой возможности. Мы заранее обсудили все действия с капитаном Эстебаном – причаливать будем к южной его оконечности с низкими песчаными берегами широких отмелей. Посадим плот на грунт, потом с помощью блоков на сушу вытащим, где и разберем на стройматериалы. В тихой уютной бухточке построим причал для «Санта Барбары»…
А пока… вся западная часть неба была в ярких клубах желтого света, словно извергающихся из плавильной печи. Облака эти громоздились один на другой, поднимаясь все выше и выше, а потом вдруг растеклись, опоясав горизонт сверкающим кольцом…
Кто мог бы остаться равнодушным к таким картинам природы?
Вслед за скалой взор блуждал по лиственному океану субтропической растительности острова, отливающему всеми оттенками зелени с богатейшей гаммой красок цветов. Вся эта растительность, переплетаясь, казалось, стояла сплошной стеной от самого берега в глубь острова. Впрочем, тут и там небольшие просветы, образовавшиеся либо по капризу природы, либо по воле стихии, открывали взору великолепные поляны трав и цветов. Тут и там гладкие стволы королевских пальм, прорвав стену зелени, высоко возносили над ней свои главы – словно изящные обелиски, искусно воздвигнутые над лиственным долом.
Все это вместе – крутая скала, заросшие лесом берега, чудесные поляны за ними и чистый желтый песок пляжа на южном окончании острова – создавали впечатление девственного величия. И без того нежная игра красок, приглушенная переливами светотени, рождала ощущение совершенной красоты, тогда как торжественное спокойствие природы настраивало чувства созерцателя на благоговейный лад.
Ну, здравствуй, прекрасный остров Мэри!
А когда плот уткнулся в мель, я спрыгнул с него и прошелся по земле, впервые избавившись от соснового духа. Какой чудесный воздух здесь! Сдается мне, он на пользу всему живому. И еще подумал – в этом земном раю будут жить убийцы по найму, как знаменательно!
Вечером в вигваме Тотемных Медвежат Нот Долгоногий мне сказал:
- Вождь, на твоем острове поселилась смерть.
- Что ты хочешь этим сказать?
Коротко вздохнув, шаман заговорил тише:
- То, что сказал – люди с ружьями уже ждут нас. Много людей…
Я уже догадался, кто это может быть, но все-таки повторил свой вопрос:
- Что ты хочешь этим сказать, великий шаман?
Нот Долгоногий заговорил ещё тише:
- Их много, они – дьяволы с винтовками и готовы на все. И с ними Он…
- «Он»?
- Да, вождь. Твой враг по прозвищу Свирепый сейчас на этом острове и жаждет встречи. Много крови прольется…
Серые глаза шамана сузились.
- Наша затея под угрозой.
- Ты можешь сказать, когда они нападут?
- Может быть, и сегодня – ночь длинна…
- Я вооружу всех чиппева – у меня есть винчестеры и револьверы… и патронов тьма.
Поднялся на ноги:
- Не время сидеть – надо готовиться к битве. А ты попробуй их отыскать – ты же можешь душой летать, не выходя из вигвама.
Народ поужинав, отходил ко сну. Отыскав Дэна Фарго, я приказал ему подготовить солдат к бою. А также выдвинуть дозор в виде секретов, чтобы не маячили для посторонних, а сами первыми открыли огонь. Ричарда с Гансом отправил в вигвам инструментов:
- Будете выдавать оружие и патроны индейцам.
Тем приказал:
- Без суеты, по одному идите за винчестерами и не маячьте на плоту – ваше место на берегу. Залягте там и ждите врага.
Чука и Гека отправил в разведку. Женщин, детей, стариков – на пароход…
Неожиданного нападения теперь не получится. Все были преисполнены мрачной решимости сразиться с врагом. Эта решимость бандитам Свирепого ничего хорошего не сулила.
Ночь была ясная. Сияние полной луны затмевало звезды, превращая их в россыпь серебряной пыли на иссиня-черном бархате неба. Воздух был неподвижен, но еле уловимый шепот листвы выдавал волшебное прикосновение невидимых губ – свежесть росы, прохладу легкого ветерка…
В такую ночь слышен каждый звук.
Сначала Чук и Гек услышали шаги множества ног, подали знак (крик ночной птицы) и залегли в траву.
Потом воины чиппева, сменившие солдат на берегу (те перешли на пароход), услышали их и увидели между деревьями, облитыми лунным серебром, в таинственной тьме подкрадывающиеся фигуры.
- Люди Свирепого, - проворчал Ричард Райзин. – Давненько не виделись.
И Мэри с винчестером и двумя кольтами шепнула мне в ухо:
- Ну, похоже, представление начинается.
Отстегнув ремешки на кобурах своих револьверов, она поудобнее расположила винчестер перед собой. Была в брюках и куртке ковбойской – лежала на животе, хоронясь за поваленным бурей деревом. Мужская одежда лишь подчеркивала грациозность её фигуры.
Была бы женой, я её силой заставил уйти на пароход. А так попробуй – своевольна!
Шорохи множества шагов становились все громче и громче. Они нарастали в напряженной тишине и в какой-то момент заполнили все вокруг. И вот, наконец, они превратились в сплошной ровный гул, который вдруг оборвался оглушительной тишиной, когда подкрадывающиеся враги обнаружили, что у разложенных на берегу костров никого нет. Там были мешки, кули, просто колья с накинутыми на них одеялами… А живых людей не было. Такую ловушку устроили им солдаты по приказу лейтенанта Фарго – опытного вояки.
Нескончаемую минуту длилась тишина, не нарушаемая ничем кроме отдельных хриплых вздохов. Зловещие фигуры на фоне костров были отличной целью…