А.Агарков.
Дела венчальные и печальные
Весь этот день и ночь жил совершенно бессознательно и чувствовал себя изъятым из условий материальной жизни. Я не ел целый день и ночью не заснул, поскольку так и не дождался звонка от сына.
И вот утро – отправился на вокзал, не в силах больше надеяться на телефон.
Электричка, как ни ползла медленно, наконец таки оказалась в Челябинске. Троллейбус, как ни простаивал на светофорах и остановках, добрался таки до «Алого поля». Телефон-автомат на стене кафе, звонок с которого бесплатный. Звоню. Мой дипломник дома. Сейчас подойдет. Я бы так посещал институт!
Мы зашли в кафе, заказали себе покушать и теперь могли говорить, сколько душе угодно. И начал я с упрека:
- Что же ты вчера не позвонил?
- Да закрутился как-то…
- Ну, ладно. Вы были в Бараново?
- Да.
- Мне нужно все знать – о чем говорили, как говорили, к какому пришли решению…
Разговор наш был прерван официанткой в юбочке черной, рубашечке белой и с алым пионерским галстуком на груди – она накрыла наш стол заказанным завтраком.
Две новости по поводу поездки в Бараново сообщил мне сын. Первая о том, что Чернов и Реутов ни о чем не договорились. Реутов принял их весьма любезно, как и прошлый раз, поводил по хозяйству, свинарник ухоженный и еще кое-что показал, потом сели за стол переговоров. Как ни доказывал Виктор Анатольевич, что распылятся на многое не имеет коммерческого смысла: надо сосредоточиться на чем-то одном, чтобы иметь с этого прибыль, а остальному достаточно быть просто неубыточным и все, Виталий Петрович стоял на своем – все имеет смысл и должно приносить пользу.
- Зачем вам верблюды? – спрашивает Чернов. – Ни шерсти, ни мяса, ни сила тягловая – сплошная экзотика.
- Вот для экзотики и держу. Бараново посещают экскурсии на автобусах. А двух дромадеров я подарил Челябинскому зоопарку…
- Принесло это прибыль?
- Дело не в деньгах, - пожимает плечами председатель.
- И на что же вы просите моего участия?
- Что-нибудь подлатать, что-нибудь прикупить…
- Так не годится! Давайте-ка так: весной я вам закуплю телят или поросят, а осенью вы мне предоставите откормленный скот.
Реутов покраснел как рак:
- Вы что, мне будете ноги переставлять?
Чернов побледнел как смерть:
- А нет – вы потратите мои деньги, а потом руки разведете: мол, недород. Так не пойдет!
Пересказав пару-тройку споров по теме, Виктор озвучил вывод:
- По-моему, Реутов твой – ни на что не способный болтун и фразер.
- Ладно, черт с ним! – я презрительно улыбнулся, ставя точку в теме «Присвоение «Альтернативы»». - Что по твоему вопросу? Наедине вы о чем-нибудь сговорились с Черновым?
- Наедине не получилось – с нами женщина была.
- Попробую угадать – жгучая брюнетка, ужасно красивая и ужасно суровая.
- Совсем наоборот – блондинка и хохотушка, но очень разумная.
- Вот чертов юбочник! Вы выехали из «Сантехлита» и подцепили её в городе?
- Точно так.
- Она помешала вам говорить?
- Абсолютно нет. Чернов расспросил меня обо мне, о планах после защиты диплома; предложил появиться у него, как только стану инженером-строителем… Сказал, что подумает, что мне предложить.
- Значит, твоя тема прошла?
- Кажется, да.
- А Чернов тебе как?
- Очень умный, веселый, практичный человек.
- У тебя есть желание работать в «Сантехлите»?
- Все зависит от Виктора Анатольевича – что он предложит и сколько положит.
- Разумно.
К Чернову я в тот день не поехал – а с чем ехать и зачем? Всю дорогу обратно в Увелку думал об «Альтернативе» - жаль, конечно, этого райского уголка в просторах Увельского района, но, видимо, Реутов решил утянуть его с собою в могилу: мол я породил, я и убью – не доставайся ты никому! К Виталию Петровичу больше – решил – ни ходить, ни звонить: не в коня корм; к черту пошли его неликвиды!
После фиаско с «Альтернативой» я месяца два – или более даже? – не был в «Сантехлите». Я чувствовал себя пристыженным, униженным, виноватым и лишенным возможности смыть свое унижение. Как я мог подумать, что Реутов с радостью схватится за руку, предлагающую ему помощь? Я измерял его меркой своей, забыв святое советское прошлое – коммунисты умирают, но не сдаются. И в мыслях не мог допустить, что это Чернов проиграл предложенную ему партию. Что в нем в тот день в Бараново бес сидел, возбужденный блондинкой-хохотушкой, а не расчетливый предприниматель. А ведь я его предупреждал, что Реутов сходу не сдастся – его надо обыгрывать. Но не так топорно, как это делал Генеральный директор ООО «Сантехлит». А когда все-таки так подумал, то решил, что мне тем более пока не стоит являться на глаза Чернову.
Ладно, со временем я все это пережил, отдышался и решил – нет положения, из которого не было бы выхода: надо что-то новое придумать для Виктора Анатольевича. Очень мне хотелось затянуть этого успешного предпринимателя в наш Увельский район. Я считал, что это весьма патриотично – мол, инвестиции, места рабочие, тоси-боси...
Надо обдумать, что можно предложить Чернову? Что же у нас осталось из того, что будет ему интересно? Мысль, оббежав все предприятия района (живые и мертвые), уткнулась в Пислегина: давненько мы с ним не виделись.
Подумав-подумав и еще раз подумав, я решил отправиться в Мирный к Виктору Ивановичу на рандеву. Я хотел предложить ему такой вариант сотрудничества двух ООО – «Инма» и «Сантехлит»: Виктор Иванович добывает пески, а Чернов реализует долги его дебиторов. В таком случае – на то, что мне когда-то вменялось как профессиональная обязанность, теперь будут направлены силы не одного человека, а целого менеджерского аппарата, поднаторевшего в коммерческих операциях. И если Пислигин увидит в этом что-то опасное для себя, то начинать можно с малого – отдать для начала долги одного заводика; дело пошло – другого… и так далее.
Если затея удастся, к услугам Чернова можно подтянуть еще какое-нибудь предприятие района, потом другое… И, в конце концов, получится на практике то, о чем в своих избирательных планах заявлял Селянин – Увельская торгово-промышленная палата с центром в челябинском «Сантехлите».
Какова задумка? По-моему, стоящая…
К кому ехать вперед – к Чернову или Пислегину?
Конечно, начинать раскручивать идею надо с ООО «Инма». Если Виктор Иванович не загорится и не поддержит, на ней можно ставить крест.
Итак, утром на электричке я отправился в поселок Мирный.
В конторе ООО «Инма» меня поджидал сюрприз – в кабинете Генерального директора и в его кресле восседал Юрик Завадский. Вот даже как! Не долго мучился Пислигин с новым замом по коммерции… Но отступать было поздно.
Мы как раньше общались с Юрием Иосифовичем на «ты», так я и продолжил, оповестив его о цели своего визита – мол, один крутой джентльмен в Челябинске хотел бы принять участие в реализации дебиторской задолженности ООО «Инма».
- Ну, так поехали к нему! – готов был сорваться с места Юрик.
- Нет, подожди. Так дела не делаются, - призвал я его к спокойствию. – Ты ведь Генеральный директор самостоятельного предприятия, а с бухты-барахты приедешь и будешь ждать в приемной (как здорово я о «предбаннике»!) Так не годится – визит и встречу надо согласовать, чтобы тебя ждали и без задержки приняли.
- Ну так, поезжай и согласовывай, - сказал Завадский, как будто от этого что-то ускорится.
Итак, у меня появилась причина снова побывать в «Сантехлите». На следующий день и поехал. А только сунул нос за дверь:
- Виктор Анатольевич…
- О, Анатолий! Приятная встреча! Заходи-заходи…
Налив мне чаю, Чернов спросил:
- Как дела?
- Новый Генеральный директор ООО «Инма» Юрий Иосифович Завадский бьет челом через меня и желает вас видеть.
- На предмет?
- Я ему сказал, что ваш менеджерский аппарат в мгновение ока решит его проблемы.
- А в чем проблемы?
- В дебиторской задолженнности всех заводов Челябинска, производящих железо-бетонные изделия.
- Так-так-так… Что еще ты ему про меня наговорил?
- Я когда-то работал на этом предприятии заместителем директора по коммерции и знаю его должников в лицо. Но главное не в этом – песок им всем постоянно нужен, и они охотно откликаются на любые предложения. Не хотите ли поторговать ЖБИ? Можно даже, взяв все в одни руки, установить монопольные цены и диктовать всем строительным организациям города свои условия.
- Как тебя, однако, несет всегда к великим целям.
- Так, Виктор Анатольевич, как завещал нам бессмертный Ленин – любить так королеву!
- Ну, помогай Бог! – сказал Чернов. – Вези своего челобитчика.
Потом я встретился с сыном и рассказал об этой очередной своей затее.
Захваченный новой идеей, я только о ней и думал. Пытался, конечно, смотреть на все это, как на дело от воли моей независящее – мол, как-нибудь все само устроится – но тотчас же убедился, что для меня это совершенно невозможно.
В рабочий день и рабочее время позвонил в кабинет Генеральному директору ООО «Инма» и застал его на месте.
- Я был в Челябинске. Говорил с Черновым. Он готов встретиться… - назвал дату и время. – Ты как?
- Годится. Ты подъезжай в Мирный на электричке, вместе с ранья и поедем. Дорогу подскажешь, потом познакомишь…
- Усвоил, - я согласился на предложение.
И в назначенный день открыл дверь в его кабинет.
- Посиди, сейчас поедем, - кивнул Завадский на стул у стола.
Потом уже в машине, направляясь в Челябинск, иронично спросил:
- Давно работаешь сводней? Что-нибудь имеешь от своего сватовства?
Я с комфортом устроился на заднем сидении служебного «Опеля» и испытывал радостное чувство от того, что мой план начал сбываться. Чтобы там Юрик не говорил, ему не испортить мне настроения. Я готов был повизгивать от восторга, как собака, обласканная хозяином.
Поездка была веселой. Юрий Иосифович в самом хорошем расположении духа забавлял нас – меня и водителя – анекдотами и прикольными историями из своей жизни. Даже философские выводы делал с юморным настроем:
- Одна половина всех способностей человека направлена на то, чтобы обманывать себя, а другая – чтобы оправдать этот обман.
И, возвращаясь к теме моего посредничества между двумя Генеральными директорами самостоятельных предприятий, сказал, между прочим:
- Если получится, как ты предсказываешь, на обратном пути угощу шашлыком. Типа мальчишник устрою – это хороший русский обычай прощания с холостяцкой жизнью. Как ни буду счастлив за спиною… как ты его назвал? Чернов? …Чернова, все-таки жаль свободы.
Чувством юмора отличился водитель:
- А нет ли у жениха желания в окошко выпрыгнуть, пока не поздно?
- Наверное есть, но не признается, - добавил я, а Завадский громко захохотал.
Утро раннее, машин на дороге мало. За южноуральским мостом через железную дорогу увидели идиллическую картину – «десятку» и трех мужиков в камуфляже, справлявших нужду, выстроясь в ряд на обочине.
- Как на параде по росту стоят, - заметил Юрий Иосифович.
А водитель возьми да и просигналь… С этого все и началось.
Этот «Опель», еще в мою бытность в «Инме», Пислигин с радостью выменял у каких-то охотников на директорскую «Ниву» - но, похоже, что обе стороны друг друга надули. Как двухмостовый тольяттинский вездеход был ни на что негодный, так и германский подарок оказался подпорченным: двигатель его масло наружу гнал и скорости не давал… Уж возился с ним водитель, уж ругал он директора… - ничего не помогало. Ладно…
Догнали нас «засанцы» на «десятке», уравняли скорости, поскольку трасса была пуста и стали нам предлагать жестами – давайте, мол, остановимся и «смахнемся» трое на трое. Мы никак не реагировали, а уйти от назойливых любителей подраться «Опелю» мощи не хватало.
Они обогнали нас. Вперед ушли. Из машины вылезли, встали на дорогу, как герои «Кавказской пленницы» и ну махать руками – задержитесь, мол, поговорим. Пришлось объезжать их по встречной.
Наконец, Кичигинский поворот. Здесь, понятно, обгон запрещен, а они рискнули.
Я услышал над ухом удар. Мне показалось, эти охотники-рыбаки-задиры поддатые нас догнали и запустили в «Опель» камнем или бутылкой. Водитель наш свернул на обочину, и они с Завадским вышли наружу. Я следом и увидел такую картину…
Преследовавшая нас «десятка» стоит неподвижно, но без крыши. Её пассажиров разбросало – один впереди машины, другой сбоку, третий в ней. Причина трагической картины – «камаз»-самосвал медленно съезжал к обочине лишь на правых колесах, высоко над землей задрав левые. Потом и вовсе перевернулся в яму за кюветом.
Картина легко представлялась такая. Эти чудики, догнав нас у поворота, решились на обгон. Трасса-то совсем пустая была, но теперь им не повезло – навстречу «камаз». Удар «десятки» подбросил его, а тот в свою очередь сорвал легковушке крышу.
А что же люди? Когда мы подошли к месту событий, там уже остановилось несколько машин, прибежали очевидцы с остановки автобуса на Кичигино.
Осмотрели одного, которого выбросило вперед.
- Готов. Голова разбита, сердце не бьется, - кто-то знающий поставил диагноз, осмотрев и потрогав окровавленное тело.
Расстался с жизнью и тот, кто лежал на обочине возле машины.
И только один пассажир из участников ДТП, оставшийся в «десятке», сидел на своем месте и дергал головой.
Какая-то женщина запричитала:
- Мужчины, ну что же вы стоите? Помогите ему. Я бы сама могла, но боюсь…
Тот, всезнающий проверяющий, безапелляционно заявил:
- И этот кончается – у него конвульсии.
Никто к мужику так и не подошел, а он подергал-подергал головой и навсегда затих. Некто сбегал к кафешкам на остановке, вызвал по телефону «скорую» и ГАИ. Вернулся и доложил:
- Сейчас приедут. А в перевернутом «камазе», кажется, мальчик погиб. Водила дышит, но без сознания.
О, господи! Это же надо, столько смертей в одно мгновение…
На меня вдруг нашло странное чувство – страх и сомнение. Сомнение во всем, поскольку жизнь так беспечна, а смерть непредсказуема. И странные, самые дурные мысли обо всем стали приходить в голову одна за другой.
- Надо ехать, - сказал наш водитель. – А то сейчас припрутся менты и запишут нас в виновники ДТП – потом не отвертишься.
С отчаянием в сердце и со злобой на несправедливость смерти, я вернулся на свое место в «Опель». Мрачный страх поселился в салоне. Водитель хмурился и не выжимал из двигателя последние силы. Завадский угрюмо молчал всю оставшуюся дорогу…
А потом мы приехали в ООО «Сантехлит».
Познакомившись, Генеральные директоры пустились обсуждать взаимовыгодное сотрудничество – и весьма интересных соображений было высказано немало с обеих сторон. Но все это шло как-то мимо меня.
Чернов заметил мое состояние и поинтересовался:
- Анатолий, что с тобой? Ты сегодня сам не свой.
И тогда Завадский рассказал Виктору Анатольевичу об утренней аварии на дороге, невольными виновниками которой мы стали. Выслушав жуткую историю, Чернов сказал с улыбкой:
- Им уже ничем не поможешь. А нам надо жить, Анатолий, тебе говорю …
А я плохо понимал, о чем говорят. И Чернов, чуть погодя, заметил:
- Однако, как глупеют люди от стрессовых ситуаций.
А я все смотрел на них отсутствующими глазами и молчал.
Беда, как известно, не ходит одна. Только вернулся домой, позвонила Тамара:
- Мама умерла. Приезжай скорей. Настеньку успокоишь – она не в себе.
Когда я появился на пороге квартиры усопшей тещи, дочь суровая, но не заплаканная, вышла из своей комнаты.
- Ты на машине? Съездим в больницу?
Появилась из кухни её мама:
- Настенька, бабушка уже в морге.
- Я знаю. Просто хочу взглянуть в глаза тем, кто её убил.
Взглянув на жену, пожал плечами и повернулся к выходу…
А произошло вот что. Пожилых людей поселка с некоторой периодичностью стали собирать в группы физической реабилитации – кормили обедом бесплатно в столовой «Свеча» и развлекали в комнате отдыха Центра социальной защиты населения. Вот там-то во время танцулек Марию Афанасьевну и прихватил сердечный приступ. Вызвали «скорую», привезли больную в приемный покой, на кровать положили и, похоже, забыли – никто к ней не подошел. А когда подошли, теща уже не дышала. Сообщили Тамаре и отвезли тело в морг.
- Они убили её, сволочи! – твердила дорогой дочь.
Настенька любила свою бабушку, наверное, так же сильно, как я ненавидел. Хотя о покойниках даже вспоминать дурно – грех. И я старался не делать этого, уважая чувства дочери. В редкие встречи был почтителен с тещей, если она была адекватна, и даже в квартиру не заходил, если она была под шафе, из боязни услышать что-нибудь неприятное в свой адрес и ответить тем же.
Теперь она навсегда ушла из жизни, причинив горе внучке. А я не мог не сострадать своей любимице-дочке, желая ранее всех кар небесных, вплоть до смерти, пьянице-теще, разрушившей мое семейное счастье. Это было… Теперь я уже сед и мудр и четко представляю себе, что счастье – это не исполнение желаний, а душевное состояние. Я был счастлив детьми, работой, своим ночным увлечением… Другого счастья мне и не надо.
Нелепая смерть тещи души моей не коснулась. Я с напряжением разума наблюдал за лицом дочери – что творится с ребенком? куда её сейчас, к черту, несет? – но не перечил, даже не заговаривал, оставляя её наедине со своими мыслями. Чувствовал, что и мои губы начинает трясти волнение. Чтобы прервать его и показать ребенку, что я в порядке, и такой же надо быть ей, сделав усилие над собой, обратился к Насте:
- Тебе кто-то все это рассказал?
- Да. Мама.
- А она от кого узнала?
- Не знаю, но верю, что так и было. Бабушка не могла умереть сама…
Машинально что-то хотел возразить, но вовремя спохватился и притворился, что открыл рот, чтобы прокашляться. Похоже, я сам очень сильно взвинчен, чтобы быть утешителем в таком горе.
Настенька вошла в приемный покой Скорой Помощи совсем другим человеком, чем сидела в машине – в себе уверенная и спокойная.
- Позовите, Ивлева, - попросила она дежурного медика.
Та взглянула на девушку с желанием возразить, но увидев лицо её напряженное, ничего не сказав, кивнула и пошла в коридор. Мы следом за ней туда вышли. Медичка шла длинным широким проходом, потом обернулась на нас…
И тут с Настенькой произошла, какая-то дикая перемена – она схватила из ажурной подставки, сваренной специально для горшочков с цветами, один такой и хряпнула его об пол, прокомментировав свой поступок словами:
- Я сказала – бегом сюда его, ну!
Керамические осколки, комья черной земли и погибший цветок усыпали пол, а медичка припустилась бежать, ломая ноги на каблуках.
- Настенька, что с тобой? – я взял её за тонкую ручку, другой стал гладить хрупкое плечико. – Успокойся, родная…
- Они убили её!
Я не узнавал свою дочь – будто дух покойной бабушки, дебоширки и пьяницы, переселился в неё. В первую минуту я испугался – решил подхватить на руки и силой унести в машину. Потом испугался еще больше – а вдруг она начнет биться в истерике? В конце концов, пришел к выводу, что не надо поддаваться панике и применять силу – надо всеми силами успокоить ребенка.
- Настенька, успокойся, - говорил я, держа её за руку и гладя плечо. – Ты Ивлева ждешь? Хочешь все ему сказать в глаза? Успокойся – он не придет. Видишь? – дежурная убежала, и доктор сейчас мчит к телефону, чтобы вызвать милицию для нас. Надо нам уходить отсюда, а то заметут за хулиганство. Мы его вечером во дворе поймаем, когда он вернется с работы, и так отмузим, что на себя не будет похож…
Дочь потянулась еще за одним горшком, но я не пустил – удержал её за руку, потом прижал к себе и стал гладить по спине.
- Успокойся, милая, и пойдем отсюда, - но с места не двигался, желая, чтобы дочь успокоилась.
И тут Настя расплакалась – разревелась в голос, потоками слез выплескивая наружу переполняющее её горе. Уткнулась личиком в мою грудь, а ножками тихонько пошла… Мы покинули Скорую Помощь.
Никогда я не видел дочь свою в таком сильном горе. Утешать её не было смысла – надо было дождаться, когда время утешет боль, и все образуется. Это было тяжелое время. Чтобы сочувствие ребенку выглядело натуральнее, я даже попробовал в своих воспоминаниях зачеркнуть все уродливые и постыдные моменты наших отношений с покойной тещей.
Эти дни похорон и подготовки к ним я с утра до вечера проводил с семьей. Но на ночь не оставался, объясняя это тем, что мама боится одна спать в пустом доме.
Ну, а в тот день, когда мы вернулись с дочерью домой после конфуза, учиненного в больнице, Тамара спросила:
- Ты поможешь мне с хлопотами в похоронах?
И как я мог устраниться? В принципе, ведь произошла развязка драмы, разрушавшей нашу семью – теперь к соединению супругов все пути открыты.
Тамара не плакала по поводу смерти матери, не убивалась горем – она без сомнений знала, что такое жизнь и что такое смерть – приняла это событие, как должное, и тут же погрузилась в хлопоты.
В тот же день мы отвезли в морг погребальное одеяние для покойной.
Морг! Одно уже это слово заставляло меня в Настином возрасте вздрагивать от ужаса и отвращения. Но дочь, после выходки в Скорой Помощи, вела себя совершенно спокойно. Может и плакала, но украдкой.
- Дальше что? – спросил я Тамару после исполненной миссии.
- Как что? Надо найти похоронное бюро, которое возьмет на себя все хлопоты погребения.
Я не мог спокойно смотреть на жену. С дочерью все ясно – дочь мне на веки дана. А вот жена… В душе я уже давно простился с Тамарой Борисовной и не хотел возвращаться к старому – жить с ней в одной квартире, спать с ней в одной кровати, даже не слыша за дверью пьяного и злобного бормотания её матери. Меня мороз пробирал по коже, когда всплывали в памяти эти подробности. Я был убежден без сомнений, что мы с Тамарой расстались совсем.
Тома несомненно – красивая женщина. И узнай я её только теперь, обязательно бы влюбился. Но увы, я ее уже знал и давно-давно разлюбил. Чего же теперь сердце-то беспокоится?
Мы поехали по городу и купили в киоске газету с объявлениями. По ним нашли адрес похоронного бюро. В этом было еще одно доказательство, что жена моя не потеряла голову от смерти матери, и точно знала, как надо действовать, устраивая похороны. Направляя свои и мои устремления в организационном плане, она тотчас же умолкала и уходила в тень, как только дело касалось финансовых вопросов. И получилась насмешка судьбы – я оплачивал похороны ненавистного мне человека. Впрочем, уже покойного…
Вернувшись от семьи на ночь домой, рассказал все маме, а потом сидел за столом, опустив голову, не зная, что делать. Не говоря уже о том, чтобы поужинать и выпить по рюмке перед сном. Мама же, напротив, была более подвижна, чем обычно – собрала на стол, даже водку достала из холодильника.
Выпив и закусив, я спросил её:
- Ты поедешь на похороны?
- На похороны нет – ноги совсем не ходят. А вот проститься бы съездила.
- Не получится. Она сейчас в морге. Привезут перед самыми похоронами. Во дворе выставят на табуретках, не внося в квартиру – полчаса на прощанье, потом на кладбище. Я не смогу тебя катать туда-сюда. Если только, простившись, останешься с нами в машине и съездишь на кладбище, а?
- Тогда не поеду, - сказала мама и, помолчав заметила. – Вот как сейчас все устраивают – раз покойника в доме не было, то и белить его не надо.
Еще помолчав мама спросила:
- Ты простил её?
И сама же назидательно ответила:
- Надо простить.
Я выпил еще с надеждой, что быстрее усну, и лег. Мысли закружились в голове, а сон не шел. Стал размышлять – что есть жизнь, и для чего нужна смерть? Я знал, что природе свойственен естественный порядок вещей, но почему-то вопреки знанию тешил себя надеждой, что сам я бессмертен – бывают же исключения из правил.
Среди ночи мне захотелось есть, и я снова выпил.
Когда рассвело, я не спал. Поднялся, оделся и в лес побежал. Вернувшись, позавтракал и поехал к семье. До приезда катафалка сходили в КБО и купили венок – еще один к заказанному. С венком на автобусе из Южноуральска приехала сестра Марии Афанасьевны – благообразная дама. Тамара нас познакомила, представив меня своим мужем.
Потом приехал катафалк. Мы вынесли с Томой два табурета, и сотрудники бюро похоронного водрузили на него открытый гроб с покойной. Потянулись соседи из двух домов, какие-то старые знакомые усопшей. Потом все застыли в прощальной и неподвижной процессии…
Вид тещи в гробу возобновили в душе моей такое чувство ужаса перед неразгаданностью и неизбежностью смерти, которого никогда прежде не испытывал. Чувство это было тем сильней, что я не испытывал ни грамма жалости к мертвой и мог раздумывать о чем угодно. Мне было очень жаль дочь. Но Настя вела себя достойно – с бледным и напряженным лицом, простившись с бабушкой, все приглядывала за матерью. Но и Тома была на высоте – ни слез, ни истерики…
Потом гроб загрузили в катафалк – машина с надписью «Груз 200» поехала, и мы вчетвером следом на моем авто. Не было ни шествия по улице с гробом на полотенцах, перекинутых через плечи мужчин, ни автобуса для всех желающих бросить горсть земли в могилу – так решила Тамара и автобуса не заказала.
Я ехал за катафалком и чувствовал себя уставшим от бессонной ночи и каким-то потерянным от всего прочего. Поскольку пассажиры мои молчали, каждый думая о своем, задумался и я – и вдруг понял свое положение и ужаснулся ему. Ведь теперь мне предстоит тяжелый выбор – с кем делить кров? Вернуться к семье, бросив беспомощную мать или остаться с ней, признав перед дочерью, что брак наш с её мамой – галимая фикция: мы давно уже не нужны друг другу. А не потеряю ли я в этом случае дочь любимую? Дети ведь порой очень категоричны бывают в критических ситуациях. Вот в чем проблема.
Вот если бы Тамара, зная о моих увлечениях другими женщинами, сама заявила – он мне такой не нужен, мне было легче. Но если и она захочет меня вернуть, я чувствовал, что не выдержу совместного напора жены и дочери и сдамся на их милость, бросив беспомощную мать.
Я знал или догадывался с большой уверенностью, что в случае воссоединения нашей семьи ни о каком счастье не может идти и речи. Тамара Борисовна отомстит мне за все обиды ей нанесенные моей предыдущей свободной жизнью. А также достанется маме моей, и мне придется на то смотреть, как она угасает беспомощная в своем одиночестве. Да я и сам не выстою в этой безжалостной игре, где джокером будет моя возлюбленная наследница – рано или поздно сбегу в никуда.
Все сейчас упирается в дочь – как себя Настенька поведет, так мне и жить.
Отчаяние мое еще усиливалось сознанием того, что я был совершенно одинок перед своим выбором. Всем что-то нужно от меня – никому нет дела до того, что нужно мне. Даже сын, по сути самый близкий мне человек на данный момент, наверняка встанет на сторону бабушки против Тамары и искренне будет убеждать меня, что беспомощных родителей не бросают – это не по-человечески.
Между тем, приехали на кладбище. Тамара впервые увидела место могилы и осталась довольна. Гроб не ставили на табуреты для последнего прощания – да их и не взяли. Поставили домовину на землю, накрыли крышкой, приколотили, пропустили под днищем веревки, подняли и опустили в могилу. Провожающие бросили по горсти земли, и сотрудники похоронного бюро взялись за лопаты. Потом водрузили крест…
Прощального обеда в столовой, как это обычно бывает, не было. На кухне в квартире за столом мы сели помянуть усопшую вдвоем с её сестрой. Тамара подавала нам положенные ритуалом блюда, а сама не присела – даже стул не поставила. Настенька закрылась в своей комнате – должно быть, плакала в одиночестве.
Мы с теткой Тамары выпили по стопочке, помянув покойную, зажевали блинами.
- Все там будем, - сказала она, тяжело вздохнув. – Царствие ей небесное… Ты держись, Тома!
Некрасивое лицо её стало еще некрасивей, но я почувствовал, что она искренне жалеет племянницу. Почему же Тамара не познакомила нас раньше – меня стеснялась или её?
Когда прикончили кутью и лапшу, тетя жены спросила:
- Вы отвезете меня домой?
- Отвезу, - сказал я.
Но Тома поправила:
- Куда ты поедешь, выпивший?
- И то верно! – согласилась гостья. – На автобусе доберусь. Может, тогда еще по одной?
Я разлил по стопарикам водку. Взяв свой в руку, сестра покойной на минуту задумалась.
- Как Настенька смотрела на бабушку. Переживает…
- Она её воспитала, - сказала Тамара.
Да не дай Бог! – подумал я, но промолчал.
Гостья засобиралась домой.
- Я провожу до остановки, - сказала Тома и обернулась ко мне. – А ты ложись в моей комнате – до вечера выспишься: таким я тебя не отпущу на машине.
Сказала весьма повелительно. И я отправился спать озадаченный её поведением – неужто жена снова желает стать замужней женщиной? Чего же ей не хватает – денег? машины? мужчины? Плохи мои дела…
Проснулся под вечер – не от того что выспался, а кто-то подсел ко мне на диван и этим движением разбудил. Открыв глаза, увидел дочь.
- Как ты? – спросил, с любовью вглядываясь в черты осунувшегося личика.
- Нормально. Хочу тебя, папа, спросить – ты останешься с нами жить? Ведь бабушки, с которой вы были в плохих отношениях, уже нет. А с мамой вы хорошо общаетесь…
Господи, что сказать? Я смотрел в прекрасные и печальные глаза дочери и не знал, что ответить. Отказу она опечалится, объяснение вряд ли поймет. Сейчас, когда её сердце горем разорвано, она станет игрушкой в руках матери – как та захочет, так и заведет. И я могу навсегда потерять свою дочь. Господи, вразуми…
Может, попробовать себя заставить снова влюбиться в Тамару Борисовну. Женщина она красивая, своенравная и суровая, но не скандальная…
- Ты, ребенок мой, взрослый уже, - начал я, поглаживая её по руке.
Настя отдернула руку и встала с дивана – заходила по комнате.
- Не называй меня больше ребенком! Я взрослая девушка. И хочу знать – ты мне отец?
Я сел на диване – лежать при таком разговоре было не комильфо.
- Да я отец твой и, любя тебя, надеюсь на взаимность. Сейчас у меня на руках твоя вторая и беспомощная бабушка – как же я могу переехать сюда, бросив её? Разве тебе её не жалко.
- Бабушку пусть заберет к себе тетя Люся. Всегда так бывает – матери у дочерей доживают, - сказала жестко Анастасия.
Настолько жестко и безаппеляционно, что можно было возмутиться и поспорить. Но я увидел в её словах лазейку для себя.
- Хорошо, ребенок, я поговорю с сестрой и мамой – может, все так и устроится.
- Не называй меня ребенком! – Настя вышла из комнаты.
Вечером я приехал в отчий дом. Приготовил ужин, накрыл на стол, позвал маму со скамьи у ворот. Помянув рюмкой водки сватью и тещу, мы затеяли разговор.
- Как прошли похороны? – спросила мама.
- Народу было мало, гармоней не рвали, - я все рассказал, чему был свидетелем.
Потом замолчал, не решаясь коснуться щекотливой темы. Мама сама спросила:
- Что Тамара – зовет к себе жить?
- Дочь зовет, - сказал я со вздохом.
- Ты уйдешь? – в лице морщинистом и глазах её светились испуг и поиск ответа.
- Уйду, если ты переедешь к Людмиле жить.
- Нет, - твердо сказала мама. – Из этого дома я никуда не поеду – здесь буду помирать. А ты езжай, раз семья зовет.
- И как же я брошу тебя здесь одну – разве я не твой сын?
- Живут же бабешки одни – вон Дуся Калмыкова, Рыженкова Маруся… и я проживу, сколько смогу.
Мама закрыла лицо руками и замолчала. Мне показалось – она молилась.
- Если ты спрашиваешь моего совета, - сказала она, открывая лицо, - то мой совет – сходитесь с Тамарой и живите: у вас дочь. А на меня что смотреть – я уже отжила свое.
- Я так не думаю. Для тебя сейчас наступили самые тяжелые времена – и немощь, и одиночество. Как же я тебя брошу? Да я там саму сойду от дум о тебе.
Странно как-то устроена жизнь – умерла ненавистная мною теща. а мне стало хуже, чем было при её жизни. Но в чем же я виноват? – спрашивал себя. И этот вопрос вызывал другой – почему я всем должен-то оказался? И мне представилась галерея лиц, как портреты со стены, смотрящие на меня – как ты поступишь, парень?
Я отгонял от себя эти мысли, мне не хотелось ничего решать – пусть все само образуется, а я приму любую судьбу. По крайней мере, если это будет ошибка, то не моя – в том находил утешение.
Два дня я безвылазно дома сидел – все размышлял, ни на что не решаясь. На третий день на Бугор пришли Тамара и Настенька.
Мама их встретила без улыбки:
- Ну что, за папой пришли? Забирайте!
- А вам не нужен? – улыбнулась Тамара.
Я задумался, вглядываясь в прелестное, до последней черточки знакомое лицо дочери, любимый курносый носик и глаза, уже сейчас намекающие на небывалую красоту их владелицы. Сейчас в них светился вопрос – с кем ты, папа?
И я сказал, чтобы слышали все и поняли это как решение:
- Бабушка не хочет переезжать за линию.
- А что я там забыла? - откликнулась мама. – Погостить, конечно, можно, но умирать я буду в своем доме. А вы идите и живите своей семьей.
- Значит, ты к нам не пойдешь? – спросила Тамара, глядя на меня в упор.
- С утра до вечера хоть каждый день буду у вас, но ночевать только здесь – мама боится спать ночью одна в пустом доме.
- Снова мама мешает тебе – то моя, то твоя… Что же ты за мужик?
Я не знал. Но дочь пришла на помощь:
- Мой папа – самый лучший человек на свете.
Я с благодарностью взглянул на неё.