А. Агарков.
Не узнаю черты свои
Гнет возраста чувствует только тело, а не душа,
и состарились одни лишь пороки
и то, что им способствует.
/Сенека/
Смотрю я в зеркало – себя не узнаю. Вернее, не признаю – мне не хочется быть таким. Если спросить душу мою: «Как ты?», она не задумываясь ответит: «Я еще о-го-го!». Но её-то можно понять: говорят, что она бессмертна и вместе с ней не умирает во мне искатель приключений, который лишь ждет момента, чтобы отправиться в путешествие.
Но реальность выдает и показывает обратное – бегать уже не могу, футбол гонять тоже… наверное, и танцевать скоро разучусь – без практики-то. А смотрит на меня из зеркала седой старик с сократовским лбом (это плюс), но с редкими волосами (это, конечно, минус). Хотя в нашей родне по обеим линиям не было лысых мужиков.
Ладно, не будем хныкать – посмотрим на ситуацию по-другому.
Я прожил интересную жизнь. Каждый эпизод её уникален. Многие из них цепко хранит память. Но лучше это получается у фотографий. Вот о них и поговорим в этой главе.
В нашей семье как-то не стало традицией собирать фотоальбомы. Впрочем, однажды отец попробовал – купил большущий и тяжелый в кожаном переплете с промокашками между картонных страниц, у которых были готовы прорези под фотографии. Страницы две или три заполнили, а потом забросили и даже гостям не доставали. Не прижилось. И где он теперь – не знаю: хотя весь семейный архив мне в наследство остался после смерти мамы.
Унаследовал я ещё небольшой старинный, но достаточно крепкий, на матросский похожий сундучок. Мама в нем хранила клубки для вязания половиков. Вязать я ничего не собирался, а разместил в нем семейный архив – фотографии, документы, мои и сына первые рукописи, государственные награды родителей, бижутерию мамы. Именно блеск её вызывал в памяти пиратскую песенку из книги Роберта Льюиса Стивенсона «Остров сокровищ»:
Пятнадцать человек на сундук мертвеца… Йо-хо-хо и бутылка рома!
Хотя главные сокровища сундучка это хранимые в нем фотографии. И они там не отсортированы – лежат навалом: и мои, и чужие… весь архив. Не поленился и разобрал – только свои отобрал и разложил… ну, скажем так: по годам жизни – по прибывающей, стало быть.
Говорят, человек в четырех своих возрастах – детство, юность, мужание, старость – хоть однажды бывает красивым. Ну, ползунковый период не в счет: там мы все – херувимы. Да и нет у меня фотографий той поры – одни лишь воспоминания с чужих слов.
Мама мне говорила, что я был беспроблемным младенцем – родился без мук и потом, когда научился ползать по полу, ей ни грамма не досаждал.
- Мне в огород надо идти, - улыбаясь, рассказывала она, - а тебя куда? Привяжу за ножку к ножке стола, дам игрушку – и пошла. Прихожу, поработав – ты либо спишь, свернувшись калачиком, либо песни поешь своей игрушке: никогда не плакал…
Из её слов понял я, что с самого рождения был самодостаточным человеком.
И ещё один момент, который помню со слов мамы:
- Ты был послушным парнишкой. Бывало куплю кулек конфет, положу в стол и скажу: «Один не ешь – Люсю дождись». И пусть сестры не будет дома несколько дней (а тогда было модным отправлять детей в гости к ближайшим родственникам. Я по этой кампании побывал без родителей в Еткуле, Троицке, Петровке, Каштаке и Малом Шумакове…) – ты про конфеты совсем забудешь. А вот она не такая – по одной, по одной… все перетаскает, а потом отпирается: «Я не брала».
Вот ещё одна положительная черта к моему характеру.
Но задача моя теперь другая – хочу выяснить: был ли я когда-нибудь внешне привлекательным человеком. Если судить по женским любовным романам, то изначально – нет.
Я не высок, и, наверное, не строен. Лицом – таксебешный: длинный нос (в маму), глаза голубые (комендантша студенческого общежития говорила, что «.лядские»)… Вот губы мне нравились: гляделся в зеркало и находил их – красиво очерченными, припухлыми и влекущими – сам бы себя поцеловал.
Широкоплеч? Ну, в принципе – да. Мускулист? Это навряд ли. Хотя в группе ханкайских моряков и в студенческом общежитии не находил себе равных в армрестлинге. Нет, это не от обилия мышечной массы и не от упорных тренировок… Хотя… думаю, что это от физического труда. С ранних лет научился косить литовкой траву, а к годам тринадцати взрослым мужикам пятки «подрезал» на ряду. Для рукоборства махать косой – самая лучшая тренировка… Но это не то.
Короче, до героя женских романов мне далеко…
Но посмотрим на фотографии и оценим, что было.
Удивительный сюжет заснят – мы с Люсей, взявшись за руки, стоим на стульях – причем, я вровень с его спинкой. Сколько мне тогда было? Ну, раз на своих ногах, стало быть – год или чуть больше. Абсолютно лысая голова. Глаза с интересом пялятся в объектив. Улыбка беззубая – неужто и молочные ещё не выросли? Какая-то рубашка на мне долгополая – почти до колен. Или это платье такое? С родственников станется меня девочкой вырядить – я ведь помню ещё то время, когда носил чулки вместо носков.
Симпатичен ли я? Боже царя храни! Очень, кстати, похож на плохого мужика из мультфильма «Тайна третьей планеты» - который был лысым и склонен к предательствам. Потом его птица унесла…
А вот другая фотография – вся семья в сборе: мама, папа, сестра и ваш покорный слуга на фоне нарисованных берез. Причем, я сижу между родителями, а Люся стоит за моей спиной. Все такие нарядные. Должно быть, в ателье снимались.
Ну, что сказать о себе – вполне приличный человечек лет пяти или шести. Опрятный вид, осмысленный взгляд, в котором угадывается ожидание радостно-таинственно-светло-прекрасного будущего.
В шесть лет я уже умел читать-писать-считать – спасибо сестре. А через год к нам домой пришла соседка и по совместительству учительница начальных классов Нина Петровна Куровская – оглядела меня с ног до головы, сказала:
- Маленький ростиком. Пусть еще дома посидит.
Я пошел в школу в восемь лет. Но об этом чуть позже.
Вот еще фотография дошкольных лет. На скамейке во дворе под окнами сидят три товарища – Вовка с Сережкой Грицай и я. Помню этот момент, как сейчас – мы из леса тогда пришли, а у соседей гости приехали. Кто-то из них усадил нас под окнами на скамью и «щелкнул» фотоаппаратом. Потом (спустя несколько дней) этот снимок мне подарили.
Братья очень похожими получились – круглые лица, вверх задранные подбородки. А я скромно и разумно смотрел в объектив. На артиста похожий из гэдээросвкого сериала «Без борьбы нет победы». Симпатичный мальчик? Ещё бы – две огромные черные заплаты красовались на моих серых штанах.
Когда вручали фотографию, Грицай всей семьей надо мной смеялись. А мне нравится мой взгляд разумный. И причем тут наряд? Хотя Чехов и говорил – в человеке все должно быть прекрасном; а по мне так – что мама дала, в том и пошел…
Фотографии начальной школьной поры – так бы сказал – где я уже школьник, но снят дома.
Помню, учительница на уроке показала нам, как коврики плести из лент бумаги, и объявила конкурс – кто лучше изладит, того ждет награда. Вот пришел я домой, нашел бумагу – с одной стороны черная, с другой белая – нарезал нужной длины лент и уселся плести. Получился коврик, похожий на шахматную доску. Только я ему заклеил края, чтобы не рассыпалось плетение, в дом входят гости – двоюродная сестра Нина Чертина из Челябинска с мужем и сыном. И, как всегда, с фотоаппаратом. Тут же меня увековечила с моим изделием в руках.
Нравлюсь ли я себе? Увы, нет. Какая-то вымученная улыбка – я бы сказал, подхалимская. Зато края у фотографии узорно подрезаны.
Я в школьной форме – была такая: гимнастерка, брюки (не бриджи) и ремень со специальной школьной пряжкой. Ремень как настоящий матросо-солдатский – в драку годился. Стою им подпоясанный – правая рука в кармане брюк, левая под затылком, а локтем опираюсь на горизонтальный брусок будущего забора. Одна нога в землю уперлась, а вторая закинута за нижний брусок недостроенной городьбы. Мордаха забияки, улыбка от всей души. Казачок, а не парень десяти годов от роду…
Хорошо помню этот сюжет. Я выходил от приятеля Мишки Мамаева, а навстречу его сестра Нина – вполне взрослая девушка с каким-то незнакомым мне парнем.
- Это мой жених, - представила меня соседка. – Сфотографируй его на память.
Парень щелкнул аппаратом. А потом Нина мне это фото подарила – к сожалению, без подписи. Хотя, конечно, это мне надо было карточку подписать: «На вечную память. С любовью… твой Анатолий» и ей подарить. Да ладно, пусть будет так.
Лоб наморщил, руки скрестил на груди – мне очень хотелось выглядеть взрослым. Не получилось. Какой-то недоросль, блин…
А вот здесь немного получше. В той же поре, в том же костюмчике лыжном и, похоже, у тех же мамаевских ворот, но смотрю в объектив уверенно и даже с каким-то вызовом…
С первого по восьмой класс не сохранились фотографии – может быть, были, или может, нет… А вот в девятом у меня появился новый друг. Из соседней восьмилетки для продолжения обучения в наш коллектив влились несколько девчат и пацанов.
Его звали Коля Бурматов. Мы понравились друг другу с первого взгляда – стали общаться. А потом Николай пригласил меня к себе домой – мол, мама его на меня взглянуть хочет.
Пришел. Крупная и солидная женщина внимательно посмотрела на меня. Потом подошла и погладила по голове:
- Так вот ты какой, Толя Агарков.
Повернулась к сыну:
- Коля, это твой молочный брат. Мы лежали в роддоме вместе с его матерью. У меня случилось мертворождение, а она не могла сына кормить. Кормила я до выписки. А через год у меня родился ты…
Бурматик хоть и моложе меня, но гораздо крупнее – в мать (а может, отца?). На фотографии он держит меня на руках. Мы оба смеемся. Но Коля это делает как-то красиво, а я очень смущенно. Я неплохо учился, но дружил с хулиганами – быть может, это меня смущало?
В девятом классе у меня пошли сплошные неприятности с учителями. Поссорился с историчкой и хотел сдать предмет экстерном – мол, вам уже нечему меня учить: я все давно знаю. Хотя знания мои базировались не на учебниках, а на прочтении множества исторических книг – любил это дело, понимаешь. Химичка, выгнав меня из класса, полгода не допускала до уроков. Математичка моя любимая уехала, пришла другая, которой ещё надо было доказать свои способности, а я не хотел и часто с ней спорил…
Короче, так думаю – звездная болезнь меня настигла. Я зазнался от своих прежних успехов и считал, что учителя – самый тупой народ. Отсюда такой угрюмый вид непризнанного гения.
Смотрю на фотографа вполоборота, сидя за партой. И взгляд недовольный – мол, чего тебе надо? И вид Раскольникова – нервный, задерганный… Или нет. Вид затравленного таланта. М-да…
А в десятом классе я влюбился и, соответственно, внешний вид мой сразу же изменился – одежда стала опрятнее, а взгляд романтичнее. На этой фотографии мы с одноклассницей Наташей – она сидит на стуле, а я за её спиной. Нет, не в неё я был влюблен, но то что влюблен, видно сразу – прическа кудрявая, взгляд живой, внимательный, но в то же время с задумчивой поволокой. Наташа чем-то опечалена: выпускной класс – пора расставаний.
Нравлюсь ли я себе? Даже очень – любовь и не такие чудеса творит с людьми! А семнадцать лет – моя пора.
Мне тогда многие одноклассники пророчили великую карьеру – и ученого-математика, и писателя… А любимая девушка пожелала, чтобы я стал профессиональным военным. В мечтах о ней примерял генеральские эполеты...
День последнего звонка. Мы с одноклассницей Надей стоим в школьном дворе под окнами здания. Она при параде – как и положено, в белом фартуке. Ну а я, в рубашке – зато с букетом сирени. Все шесть лет средней школы (в начальной учился плохо) мы были вроде как соперники. Надежда по всем предметам получала пятерки, а я блистал знаниями точных наук и лучше всех в школе писал сочинения на свободную тему.
В день последнего звонка Надя взяла меня за руку и отвела в сторону:
- Давай сфотографируемся на память – ведь мы расстаемся, но друзьями.
Нравлюсь ли я себе?
Так я по-прежнему влюблен, а это чувство любую квазиморду украшает.
И наконец, школьный апогей: «Выпускники 10-го класса «б» Увельской школы № 1» Тридцать нарядных мальчишек с девчонками и десять учителей вместе с директрисой. Большинство парней в пиджаках-галстуках и только мы с Женькой Пичугиным просто в рубашках – два возмутителя спокойствия. Женька и на фотографии ухмыляется – ну, какую вам шутку учудить? А я – всё еще кудрявый и романтичный, но очень-очень грустный: мы расстаемся с моей любимой. Ещё один вечер – и я уезжаю!
Окончив школу, поехал поступать в институт, а угодил на срочную службу в Вооруженные силы. Отец тогда шибко расстроился – размахивая краснокожим удостоверением инвалида Великой Отечественной войны, говорил:
- Я до министра обороны дойду, но освобожу тебя от повестки.
Кое-как его отговорил. И ни грамма не пожалел – ведь я служил в морских частях пограничных войск.
Была Анапа в моей биографии – Черное море и край магнолий, Отдельный Учебный Отряд Морских Специалистов (ОУОМС), одиннадцатая рота водителей малых катеров четвертой электромеханической школы.
Повседневно мы ходили в белой робе. А на этом фотоснимке я в парадной форме № 3 – черные брюки (хотя их не видно), темно-синяя голландка, гюйс, тельник и бескозырка с ленточкой «морчасти погранвойск». На груди комсомольский значок. Сфотографировался в ателье при части и отправил домой. Отец изладил из неё портрет в рамке и повесил на стену.
Нравлюсь ли я себе? Да, блин, Ален Делон отдыхает – морская форма мне к лицу.
А здесь я в шапке и реглане – штормовое платье называется. Мы в нем ездили на пирс и ходили в море на «Аистах» (катера такие – проект 1398). Пока толпа переодевалась в баталерке, я сгонял в ателье и сфотографировался.
Нравлюсь? Ещё бы!
А вот любительский снимок. Суббота, большая уборка в кубрике… Семь курсантов сгрудились в проходе между двухъярусными кроватями и с улыбками смотрят в объектив – все в порядке у нас сейчас, а вечером будет фильм в кинозале…
Малый дембель. В полном составе третья смена одиннадцатой роты малых катеров четвертой электромеханической школы Отдельного Учебного Отряда Морских Специалистов морчастей погранвойск Комитета Государственной Безопасности. И три командира: роты, взвода и смены – прямые начальники. Это, конечно же, коллаж:
- нарисована карта СССР с четко обведенными границами;
- море в образе женщины, где волны – её волосы;
- двухмачтовая каравелла времен Колумба;
- остров с березкой и на нем девушка с красивыми ножками платочкам машет уходящему вдаль «Аисту»…
Нацепив две пары очков разыскал себя.
Я хорош?
Ну, конечно же – да! А с чего бы это? – ведь девушки нет ни в Анапе, ни дома. Откуда сия привлекательность черт лица, глаз, губ…? Заметил уже – только любовь делает меня (а может, и всех?) привлекательным. Пусть будет ответ таков – я полюбил тогда море Черное, край магнолий и службу свою.
После учебки мне предстояло служить на Дальнем Востоке. В пути нас предупредили, что в Челябинске будет пересадка с десятичасовым ожиданием попутного поезда – можно встретиться с родными, но только лишь на вокзале. Из Волгограда я послал телеграмму…
В Челябинске меня встретили мама и папа, сестра с мужем и сыном Андреем, двоюродная сестра Нина Чертина с мужем. А на вокзале случайно мы встретили моего свата Николая – младшего брата мужа сестры.
И вот две фотографии.
На первой мы у вокзальной колонны – папа, четырехлетний племянник Андрей в бескозырке моей и я при параде: в форме № 3. Мы сидим на корточках и смотрим в объектив.
Потом Нина Чертина настояла, чтобы мы пошли в ателье и сделали фотоснимок у настоящего мастера. С вокзала нельзя было выходить, но мы таки пошли и сфотографировались – мама, папа, племянник Андрей, чета Чертиных и мой сват Николай.
Хорош ли я собой?
Вроде бы да, но какая-то угрюмая печаль скривила мое лицо – и губы затерлись, и взгляд потускнел. С чего бы это? Может, от присутствия малолетнего Андрея? Мне кажется, я ему позавидовал тогда. Мне жаль глубоко, что я уже почти взрослый, а не беззаботный ребенок. Что детство мое прошло навсегда…
А может, печалило то, что еду на советско-китайскую границу, а вернусь ли – ещё вопрос. Я немного побаиваюсь – если честно. Главное – очень хочется жить. Ведь жизнь человека бесценна и неприкосновенна – но это лишь на гражданке. А коль принял присягу и едешь служить на границу, то привыкай к мысли, что жизнь твоя принадлежит командиру, и цена её не так уж теперь высока. Я еду в бригаду на Уссури, где совсем недавно, всего каких-то пять лет назад, оголтелые маоисты немало наших ребят положили спать вечным сном. Это в Анапе я считал, что мне повезло так, как мало кому в жизни везет. Теперь другой отсчет пошел…
Что это? Проявление трусости или временная слабость, навеянная обстановкой? В любом случае, я не нравлюсь себе на этих снимках – и форма морская не красит меня.
Но служба на границе оказалась не такой уж страшной, как её рисовало предчувствие. И к штормам привык, и к недобрым взглядам китайцев из-за границы, которая на реке Сунгача в тридцати шагах от тебя…
А служил я на Ханке. Засыпаешь вечером в абсолютной темноте кубрика с задраенными «броняшками» - волны бьют в борт под ухом, сотрясая сторожевик, вода в кингстоне глухо воет затравленный зверем. Ты закрываешь глаза и думаешь, что больше не откроешь их никогда…
Ни фига! В два часа ночи старшина толкает в бок:
- Пора на вахту. Твой черед…
Существует такое правило, одинаковое для всех и всегда – никто не знает наперед, что написано ему на роду, какая выпадет судьба. Надо жить, и жизнь покажет, что с тобой будет и кем ты станешь. Со мной судьба поступила весьма благосклонно.
Ну, пошел на службу – из института же не отчислили. Отслужу и продолжу учебу снова. Видно, такой был промысел Божий. Единственное можно предположить, что останусь во флоте служить. В Анапе бы я остался, а вот на Дальнем Востоке…
Нет, был момент, когда готов был остаться даже там, забыв про ВУЗ. Причина – замечательная девушка и любовь неземная, но, увы, безответная. Волею судьбы я вернулся в Челябинск.
Прихоти её непредсказуемы – так всегда было, и нет им суда. Остались боль и тоска по былому. И фотографии…
И думы – для чего же я жил? Думалось-верилось, что рано или поздно истина все равно восторжествует. Ведь она заложена в судьбе. А значит, живи и верь – для того и существуем, так записано в Книге Судеб.
Только вот, что есть истина? В чем было мое земное предназначение? Заканчивается моя жизнь в глуши и уединении или только начинается? Не пора ли мне запить, заливая горе свое? Только есть ли оно?
Я вроде счастлив бытом своим и особых не жажду перемен. Лимит надежд и ожиданий, правда, исчерпан, но есть дело, и я ему предан. Главное – не упустить момент, когда мое творчество станет никому ненужным маразмом графомана.
Или уже стало – сказать трудно. Насколько мои переживания и убеждения, в благородстве которых не сомневаюсь и не отрекусь ни при каких обстоятельствах от них, находят теперь понимание у моих потомков – угадать трудно. А некоторые друзья признаются, что читать меня перестали…
Вот ведь как все обернулось. Романтика, мечты – отвергнутые реальностью. А я с тревогой и волнением вглядываюсь в фотографии. И получается, что жизнь прожита и никому до меня больше дела нет.
Ну да ладно, двигаем дальше – путь лежит на Дальний Восток. И все там оказалось как надо. Нормальная техника, нормальные командиры, нормальные ребята – чего ещё можно пожелать? Китайцы? Воспитаем, как должно быть…
Недаром в нашей песне поется:
Сюда весной нас привезли.
Мы чуть не сдохли от тоски.
Но старшина нам дал понять:
Границу надо охранять.
Тоска здесь для рифмы привязана – тосковать было некогда: мы служили…
Три фотографии моей первой навигации на Ханке. Служить пришлось на сторожевом катере ПСКА-269 (проект «Ярославец»).
Я сижу на спардеке. За спиной люк в машинное отделение. А радист Ваня Оленчук со словами: «А берет носить надо так!» поправляет на моей бестолковке головной убор.
А вот я в гордом одиночестве стою руки-в-брюки возле ходовой рубки и снисходительно улыбаюсь.
Под огромным развесистым дубом на берегу Безымянного мыса стою с ромашкою в руках и будто бы гадаю – любит-не-любит, придет-не-придет...
На мне белая роба из анапской учебки.
Нравлюсь ли я себе?
Мне помнится, тогда воспитывал в своем характере черты абсолютно спокойного человека – много молчал и не суетился, даже не спал по нескольку суток, чтобы охладить жизнерадостный темперамент. Кажется, фотографии уловили мое скептическое безучастие к окружающему.
Ну и нравлюсь ли я себе?
Заражаясь настроением того времени, отвечу так – да плевать мне на все хотелось: жизнь – не ромашка...
А когда закончилась навигация, мы переехали в пограничный отряд. Жили с солдатами в казарме и питались в одной столовой.
Пошел в клуб, точнее в библиотеку за книгой, тут меня прихватил знакомый солдатик из военного оркестра и притащил к карте Советского Союза во всю стену фойе. На её фоне нас увековечил фотограф-любитель.
А еще есть фото того периода – явно снятое в ателье. Я в парадке № 3 и на другой стороне груди от комсомольского значка появился знак специалиста третьего класса.
С началом карьеры, матрос Агарков!
Хорош ли я? Снисходительный взгляд, красивые губы… да и форма тоже к лицу. Девчонкам можно (и нужно!) влюбиться.
Кажется, страх мы изжили и добавили рассудительности.
Зима прошла, мы вернулись на катера и стали ходить на границу.
Фотографии той поры.
Мы с Мишкой Самохваловым (я стал старшиной, а он мой помощник) только что вылезли на берег покурить из машинного отделения, где занимались планово-предупредительным ремонтом двигателей и оборудования – оба чумазые, как негритосы. Тут же ребята с ПСКА-268 к нам подскочили:
- Не желаете ли сфотографироваться, товарищи мотыли?
И «фоткнулись» вместе с нами.
Получилось очень мило: у всех забавные и добродушные лица, настоящие моряки-пограничники – мужественные и веселые, похохмить не дураки.
А вот здесь я один в комбинезоне сижу на пустом барабане из-под кабеля и счищаю краску с выбитой на огнетушителе даты последней проверки. Лица почти не видать, но думаю, что оно не в слезах.
На этой фотографии мы всем экипажем – кто в трусах, кто в плавках – стоим на корме. За спиной гладь Сунгачи и китайский берег. Мы не купались, нет – мы перетаскивали балласт из трюма на берег, чтобы мелководьем рек (Сунгачи и Уссури) пройти в нашу базу в Дальнереченске на ремонт. А балласт – чугунные чушки – весь в ржавчине и, чтобы не пачкать робу мы разделись. Мужественные ребята смотрят в объектив фотоаппарата…
Я в парадной форме № 2 – белая голландка, гюйс, тельник и пустая голова (в смысле – без головного убора). У меня уже на груди «Отличник погранвойск» 2-й степени, «Отличник ВМФ» и второй класс по специальности. Взгляд Тухачевского, задумавшего Варшавский поход – пошла карьера влет!
А вот удивительный снимок – кто-то поймал меня в объектив. Я всегда хорошо получаюсь когда не позирую фотографу. И сейчас на лице нет напряжения. Спускаюсь по трапу с ходового мостика и на секунду замер, поймав взглядом замечательную картину горизонта – вода и небо тет-а-тет… И тут меня щелк.
Что можно прочитать на лице моем? Гамму чувств: главное из которых – счастье.
Вот ей Богу! Хотите верьте, хотите нет…
Потом снова была зима и пограничный отряд.
На пирс мы приезжали долбить приямки у катеров, чтобы их корпуса льдом не раздавило. И вот фотография – я в компании двух хохлов: боцмана Теслика и радиста Оленчука сижу на пустом из-под кабеля барабане. Или другая – два хохла Оленчук и Нестеренко (он прибыл к нам зимой, несколько месяцев прокантовался и весной демобилизовался) и я стоим на льду у кормы катера с ломами и лопатой и думу гадаем – долбить здесь приямок или нет?
Ну, кто же знал тогда, что СССР развалится, а мы с хохлами начнем бодаться?
Последняя навигация на Ханке и фотографии той поры.
Снимали Витю Иванова, комендора третьего года службы, и случайно зацепили меня, за его спиной сидящего на спардеке. Получился неплохо, поскольку не зрел в объектив…
Однажды уговорил мичмана Мазурина, флагманского специалиста службы «Р» (в масштабе нашей ханкайской группы сторожевых катеров, конечно) дать мне «синявку» (форменная рубашка с погонами) и пилотку (черная с белым кантам – головной убор мичманов и офицеров флота), чтобы сфотографироваться. Этот снимок такой переполох устроил дома: все решили, что я уже перешел на сверхсрочную службу.
А я на фото – серьезный командир, даже губы в ниточку сложил и взглядом строг.
А здесь мы с Сашкой Захаровым на баке перед ходовой рубкой. Я в синей робе, берете и с бело-синей повязкой «рцы» (дежурного по рейду) на левой руке. А он уже в дембельской форме – бушлат и клеши, без бескозырки – вышел покрасоваться: ну как, мол, я выгляжу?
Санька выглядел пряником. А я почему-то уставший. Или мое сверхспокойствие совсем задавило оптимиста?
И вот финальная фотография той поры. Я в больничном халате рядом с солдатом из нашей палаты сидим на скамейке возле санчасти отряда. Нас «щелкнул» кто-то из его друзей и через два часа принес снимок мне. А до дембеля всего один день…
Как я попал в санчасть? Жуткая история! Мне отменили обещанный дембель сразу же после приказа и отправили на границу помощником командира катера ловить диверсантов, прорвавшихся на нашу сторону. В походе мы напились и сами попали в плен к диверсантам, а чтобы нас не угнали в Китай, подзатопили катер, лишив его хода и управления. Пребывание в ледяной воде (таки вторая половина октября) не прошла для меня даром. И вот…
Ну, слава Богу, все обошлось.
Дембель! Я дома! Пора в институт…
И вот фотографии студенческой поры.
Я два месяца всего проучился в этой группе – повестка меня настигла. Три года прошло. Ребята уже на четвертом курсе. Мало кого запомнил. А вот с Олегом сошелся сразу, и два снимка от него.
Зашел чего-то спросить, а он меня щелк – получилось неплохо. Вид у меня какой-то артистично пристойный, и волосы красиво отрастают. Под рубашкой тельник – моряк бывший, блин…
А на этой он меня, что говорится «поймал»… Мы о чем-то спорили, я видел аппарат в его руках и, напрягаясь, ожидал подвоха. Но пропустил – в какой-то момент рот открыл, глаза закатил – о, Олег, какой же ты бестолковый! – и на тебе: снял. Не нравлюсь себе на этом фото – мне лучше молчать и не спорить ни с кем.
А вот кадры из нашей уютной комнаты на четверых в студенческом общежитии.
Ребят здесь практически нет. Только на этой – Вовка Сазиков пытается «застрелить» меня крендельком копченой колбасы.
На этих двух я один – на кровати с рюмкой сижу и по стойке «смирно» стою, вскинув ладонь к виску: на голове бескозырка.
Все понятно – мы «расслабляемся». А выпивший я не фотогеничный…
Отметить что-нибудь группой мы собирались в 536 комнате факультетского общежития № 2. Там жили три наших парня – Витя Овчаренко, Боря Газизов и Сергей Генералов.
На этом фото мы трое сидим на кровати – слева направо: Борис, я и Лариса. Стол перед нами.
А здесь мы его окружили (стол имею ввиду) – слева направо: Валера Бабицкий, Вова Плетнев, следующего не помню, но тоже наш, Боря Газизов и я. Только что выпили и хором закусываем.
А вот к нам добавился Сергей Иванов – староста группы.
О себе в подобной ситуации я говорил – пить мне не стоит.
Единственная фотография в вузовской аудитории – точнее кабинет для практических работ одной группы. Серега Иванов, Вовка Булдашев и тот, чью фамилию я забыл, окружили меня и что-то внушают. А дело в том, что пробегав за диверсантами и пролежав в санчасти, демобилизовался я из части 4-го ноября. Вечером 6-го был уже дома. 7-го сходил на демонстрацию в бушлате, клешах и бескозырке. 8-го уехал в Челябинск. Факультет таки закрытый – пока оформил все документы (зачетку, студенческий), допуски и пропуск, устроился в общежитие прошло еще три дня. И вышел я на занятия 11-го ноября.
А группа начала заниматься с 1-го сентября. Разрыв в полученных знаний – практически два с половиной месяца. И ребята взяли надо мной шефство – вбивали в меня науки каждую свободную минуту кто как мог.
Зимнюю сессию я сдал без троек. Спасибо, друзья, вам за это!
Красив ли я? Да бесподобно! – ведь не позирую, а слушаю, уши распустив.
Спортивная тема. Я, будучи тогда на втором курсе, играл за команду третьего курса. Состязались мы в мини футболе на снегу. Меня к этим ребятам заманил Сергей Подкорытов, с которым мы жили в одной комнате. Парни подобрались что надо!
Одна фотография игрового момента.
А на второй – чемпион факультета 1978 года «Бахчисарайский водопроводчик» в полном составе сидит на скамейке после финальной победы. Меня легко узнать – я в бушлате.
На втором курсе меня избрали председателем студсовета. А два приятеля и сожителя (в одной комнате, то есть, обитали) Олег Савичев и Володя Хренов занимали посты председателей комиссий – оформительской и культурно-массовой (структуры совета). Любимым их общим делом было выпуск стенгазет – по поводу и без. Вовка к тому же увлекался фотографией. Вот он-то и нащелкал меня без меры и совести…
Почему так? Фотографировал-то он меня из подхалимских устремлений. А я получался до того противный сам себе, что избегал его всеми силами. Однажды даже пообещал:
- Вот напьюсь, обязательно морду тебе набью.
Почему же я получался у него некрасивым?
Ну, во-первых, он всегда снимал крупным планом – чуть ли не сунув к носу объектив. И я уже говорил, что завидев нацеленный на меня аппарат, напрягаюсь лицом и не получаюсь таким, каким бы мне хотелось выглядеть.
Короче, фотографии эти никому не показываю, но почему-то храню.
А вот на групповых фотографиях того же мастера я получался гораздо лучше.
На этой – у нас в гостях студсовет общежития № 2 Челябинского госуниверситета. Пришли поучиться, а мы им устроили показательное заседание…
А здесь, тем же составом мы подписываем договор о соревновании – они таки вызвали нас…
Дело все в том, что за неполный год мы с Серёгой Подкорытовым (главный идеолог студсовета) так закрутили дела, что победили в областном смотре-конкурсе студенческих общежитий, проводимом обкомом комсомола. Шутка ли! Я стал знаменитым. Слава стремительная, как ракета, летела далеко впереди меня – будто чья-то могучая рука уверенно тянула её за собой.
Однажды мы шли с Подкорытовым из общежития во второй корпус, и Сергей заметил:
- Ты популярным стал, как Черчилль – со всеми здороваешься.
- Одних не помню, других не знаю, но что поделаешь, если руки тянут и кивают?
Нравлюсь ли я себе на этих снимках. Ну, в принципе, да. Ведь я же не пялюсь в объектив.
На третьем курсе стал встречаться с девушкой. Конечно же, то была симпатичная первокурсница. Вот фотография наша с ней…
Мы сидели в её комнате на кровати и целовались. Без стука в незапертую дверь вошел первокурсник Юра Гутов (мы с ним жили в одной комнате; а сейчас он пришел к девушке, за которой пытался ухаживать – но её не было).
Ольга быстро отстранилась и попеняла:
- Стучатся надо, когда входишь.
- А чем это вы тут занимаетесь? – спросил ехидно гость незваный, из-за спины извлекая фотоаппарат.
- Целуемся, - я ответил и привлек Ольгу к себе.
Мы поцеловались, а Гутов нас снял.
Лиц не видно и непонятно – влюблен ли я?
Месяц или два спустя, Оля мне объявила:
- Готовься – скоро ты станешь папой.
Ну что ж, значит пришла пора закончить жизнь холостяцкую и взять на себя ответственность за жену и ребенка. Мы подали заявление в ЗАГС…
Фотографии Дня Свадьбы.
На этой я еще не при параде в повседневной комнатной одежде. Вокруг меня в кучу сбились, приткнувшись бестолковками к голове, Сергей Подкорытов, Сергей Иванов, Марченко (кажется, Николай), Марат Иванов (брат Сергея и будущий нейрохирург), Николай Евдокимов (мой сват, приехавший на свадьбу с претензией на роль свидетеля жениха, хотя мы планировали Иванова, подруга которого была свидетельницей невесты).
Симпатичен ли я? Да вобщем-то, да. Усы, кудри, губы – все на месте. А вот глаза… Они полны интереса и ожидания счастья. Сбудутся ли надежды мои?
На этой я уже в свадебном костюме, а Марченко (он же Марчелло) правит расческой мне прическу. Лица моего не видно, а вот о костюме давайте поговорим…
Не помню, где и как достался мне отрез материала красивого голубого цвета. Сергей Иванов привез меня в ателье на Воровского. Фамилия мастера Бендит. Он шил мне костюм практически месяц. Раза четыре я приезжал на примерку, и мы с ним постоянно спорили.
Ворот на пиджак я потребовал «шалевый». Закройщик поворчал немного и согласился. А вот за брюки разгорелась «курская битва». Я требовал по морскому Уставу – 2,5 см. клеш от колена и 1,5 см. напуск сзади на каблук. Мастер орал – это не модно. Я кричал – плачу я, а его дело исполнять. Получилось по-моему.
А ещё сестра, работающая на торговой базе, подогнала мне подарок – замечательные туфли на высокой платформе.
Еще прибавьте белую гипюровую рубашку и голубой галстук на резиночке (Ольга настояла на «удавке») – вот вам портрет жениха. Красавец, каких свет не видывал!
На этом снимке сестра Людмила нам с Марчелло объясняет, какая невеста у меня красивая – таких свет не видывал. Пользуясь тем, что женщина, но представитель клана жениха, она беспрепятственно шмыгала туда-сюда – там подглядывала (в комнате, где наряжали невесту на свадьбу и готовились к её выкупу), здесь докладывала (в нашем центре подготовки штурма и захвата невесты в плен).
Я стою вполоборота в великолепном костюме и величественной позе герцога (Бургундского, Анжуйского, Кентерберийского… - ненужное зачеркнуть). Суета и торжественность предстоящего мероприятия не раздавили меня.
И здесь хочу поставить точку главе.
Главное мы выяснили – ныне я абсолютно нефотогеничный старик. А был привлекательным в трех моментах:
- когда был молод и влюблен;
- когда служил в МЧПВ и носил морскую форму;
- когда не пялился в объектив.