С. Иванов.

ГЛАВА 8

Миша очнулся от сна. В палате медсанбата остро пахло карболкой и другими лекарствами, человеческим потом, болью обожженных тел, отчего становилось трудно дышать. Миша позвал сестричку и попросил открыть окно, чтобы проветрить помещение, где, кроме него, лежали еще три офицера, все - танкисты, чудом оставшиеся в живых, спасшиеся из горящих танков.

Когда сестричка открыла окно, в палату ворвался свежий воздух, запахи стали чувствоваться меньше. Он обратился к ней:

- Что, сестричка, какие новости на сегодня с фронтов?

Она взглянула на свои трофейные часики, подаренные в благодарность кем-то из ранбольных, ответила:

- Сейчас по времени будут передавать сводки Информ-бюро, я вам дверь открою, сами все услышите, - и поспешила открыть ее. Из коридора, где был репродуктор, донесся голос Левитана: «Войска Степного фронта, успешно форсировав реку Ворсклу, после трехдневных упорных боев 23 сентября 1943 года овладели областным центром Украины - городом Полтава.

На Киевском направлении наши войска продолжали развивать успешное наступление и, продвинувшись вперед от 10 до 15 километров, заняли свыше 200 населенных пунктов.

На всех фронтах наши войска подбили и уничтожили 28 немецких танков. В воздушных боях и огнем зенитной артиллерии сбито 62 самолета противника».

Ранбольные с удовлетворением встретили информацию о положении на фронтах, озвученную Левитаном, которого Гитлер объявил своим личным врагом. Закончились те времена, когда в сводках говорилось только о том, что Красная Армия в результате упорных боев оставила тот или иной город. После побед в Сталинграде и на Курской дуге наши войска на всех фронтах перешли в наступление. Впереди был Киев, а там и выход к границам СССР, путь в фашистское логово - Берлин.

Обменявшись мнениями с соседями по палате о движении войск, Михаил решил навестить брата Ивана, который лежал здесь же, после ампутации левой ноги. Палата ампутантов находилась на первом этаже медсанбата, в отдель-ном крыле. Амбре в палате было еще то - из-за гангренозных раненых. Их с ампутированными конечностями долго не держали. При формировании эвакопоездов отправляли в тыловые госпитали для полноценного лечения. Михаил опасался, что пропустит момент отправки и не успеет проститься с братом, поэтому старался каждое утро его навещать.

Прошло чуть больше месяца, как его экипаж попал под прямое попадание снаряда в танк. Снаряд угодил в люк мехвода Матвея, вырвав его, всей железной массой врезался в бойца, превратив в кровавое месиво. У стрелка-радиста Ивана, сидевшего справа от мехвода, осколками срезало левую ногу ниже колена. Сам он, и заряжающий Михей, чьи места были в башне, получили легкие ранения, в основном рассечения от осколков и тяжелые контузии. Им повезло, что не возникло возгорание внутри танка. Если бы это случилось, в живых не остался бы никто. Первым очнулся Михей и стал приводить в чувство командира. Миша очнулся, но боль раздирала все части тела так, что двигаться он не мог. В голове стучало, - что там с Матвеем и Иваном. Взглянув вниз, понял, что поздно… они были мертвы.

Михей, меньше всех пострадавший, через верхний люк башни вылез наружу и начал кричать о помощи появившимся на их счастье пехотинцам. Те помогли ему вытащить из танка Михаила и его. Затем, через отверстие бывшего люка мехвода все, что осталось от Матвея, потом Ивана, находившегося без признаков жизни, истекающего кровью. Михей проверил пульс стрелка-радиста и определил, что жизнь еще теплится в его теле. Вместе с санитаром оказали ему первую помощь: остановили кровотечение из ноги, влили в рот из фляжки несколько капель спирта. Иван очнулся, но от болевого шока не мог говорить, лишь водил глазами, стараясь оценить обстановку вокруг себя. Увидев Михаила, попытался повернуться, опираясь на ногу, части которой уже не было, и вновь потерял сознание. Санитар решил не беспокоить его, сославшись на то, что ему нужно отдохнуть, чтобы прийти в себя.

Следующим был командир, после подобной процедуры он тоже очнулся. С помощью Михея присел на траве и попросил его доложить о состоянии экипажа. После его доклада на глазах навернулись слезы, а в голове было только одно: «Что я скажу родным Матвея, маме. Не уберег братьев»! И, совсем уже не сдерживая себя, затрясся в беззвучных рыданиях. Михей, как мог, успокаивал его, хотя сам еле сдерживался, чтобы вслед за командиром не зарыдать. Санитар вновь влил в Михаила спирта, и он постепенно затих, сглотнув последние слезы, обратился к Михею и бойцам с просьбой придать тело Матвея земле. Здесь же в распадке вырыли могилу и простились с двоюродным братом, сыном старшего брата отца - Ивана Лапаева, погибшего под Уфой в гражданскую войну. Помянули спиртом и обещали отомстить за смерть своего боевого товарища.

Михаил осмотрел место захоронения, чтобы запомнить его, и после войны вернуться и поправить последнее пристанище казака Нижнеувельской станицы, героя-танкиста, погибшего достойно, как подобает его предкам, сражавшимся за Родину и Отечество. Закрепили табличку с именем героя на сколоченном наспех памятнике, собранного из обломков танкового железа, повесили наверх избитый шлемофон мехвода и поклонились на прощание.

Едва завершив погребальный обряд, увидели, как к ним подъехала полуторка с санитарами из медсанбата. Михаила, Ивана, Михея погрузили в кузов и увезли. На увещевания, что танк нельзя бросать, старшина санитаров заверил, что по приезду он сообщит в ремроту полка и его доставят на рембазу для восстановления.

Прошло два месяца их интенсивного лечения. В конце августа произошло памятное событие. Неожиданно для танкистов их посетил командир с начальником штаба 96 танковой бригады. Они вручили государственные награды отличившимся героям битвы при Курске и за освобождение Белгорода. Капитану Михаилу Лапаеву был вручен орден «Отечественной войны 2 степени», стрелку-радисту, младшему сержанту Ивану Лапаеву орден «Красной звезды», заряжающему, сержанту Михею Андрееву орден «Красной звезды», механику-водителю сержанту Матвею Лапаеву - орден «Красной звезды» посмертно. Михаил был очень доволен, что весь экипаж стал орденоносный, не забыли и Матвея. Особенно радовался Иван своей звезде. Он с некоторой завистью ранее смотрел на ордена братьев Демьяна и Михаила, а теперь и у него есть такой. Приговаривал, что теперь не стыдно домой явиться, показаться орденоносцем перед земляками в Нижнеувельском поселке и на родном тракторном заводе.

Михаил, увидев сидящего на кровати Ивана, отметил, что, судя по его лицу, тот находится в хорошем настроении. Удивился этому, потому что до этого оно было резко противоположным. После ампутации части голени Иван впал в депрессию, переживая, что стал инвалидом. Приходилось его постоянно успокаивать, говоря: «Главное - остался живым, а то, что придется ходить с протезом, к тому привыкнуть можно. Вспомни, как наши казаки ходили на деревянных протезах после германской войны. Не унывали, по хозяйству все успевали, а сейчас протезы делают такие, что не каждый может заметить их. Еще, комиссуют тебя, домой живым приедешь, в отличие от Матвея и других, павших в этой войне».

- Как ты, брат? - Присаживаясь рядом, спросил он Ивана. - Да ничего, брат, - ответил тот.

- Ну и дух тут у вас, как вы дышите? Давай, брат, бери костыли, пойдем на свежий воздух. Видел, как ты с ними уже ловко управляешься, а на воле нынче тепло, ветра нет. Расскажешь мне, от чего твое настроение в лучшую сторону изменилось? - Подтолкнул его, чтобы тот встал на костыли, и они двинулись на выход.

Улица встретила их тихой теплынью золотой осени и свежим воздухом. После палаты и гангренозной вони кружилась голова. Дошли до скамейки, где, к их удивлению, уже расположился Михей. Он, в отличие от остальных членов экипажа, меньше всех пострадал, отделался легкой контузией и ждал выписки из госпиталя, но хотел, чтобы выписали вместе с командиром. С Михаилом было не все так просто. На некоторое время он почти перестал видеть, но стараниями докторов зрение постепенно восстанавливалось. Он побаивался, что на выписной комиссии посчитают его негодным к воинской службе. Оно так, какой танкист в очках, поэтому принимал все средства, для того чтобы максимально вернуть зрение. Выучил последние строчки таблицы проверки зрения Сивцова и уверенно отвечал, когда указывали ему на нее. Очень помогли примочки из трав на глаза, которые делала посвоему пожилая санитарка тетка Вера. Она говорила, что мать ее была травницей и ей передала секреты целебных трав. Прикладывала их, произнося молитвы святому Преподобному Николаю. Михаил не стал противиться, подумал, что хуже не будет. Так и случилось к его радости. Зрение вернулось почти на сто процентов, к удивлению лечившего его доктора.

- Здорово, браты! Рад вас видеть, выздоравливающих, - прокричал на всю улицу Михей. - Присаживайтесь, есть для геройского экипажа кое-что у меня, - хитро ощерился во все зубы, блеснув фарфором, и помог присесть Ивану, взяв его костыли. Затем из-за пазухи достал фляжку, тряхнув перед лицами братьев.

- Мы с вами не обмыли наши ордена, казаки. Не положено так, старинные традиции менять, - открутил пробку и протянул фляжку командиру. Михаил сделал небольшой глоток, побаиваясь выпить больше из-за контузии. Голова сразу закружилась. Иван не ограничился одним глотком, и после принятия спиртного лицо его зарозовело, он с удовольствием крякнул, а Михей сунул ему в рот соленый огурец. Сам отпил из фляжки и тоже с удовольствием захрустел огурцом.

- Ну, братуха, уважил геройских танкистов, - проговорил Иван, хлопнув по плечу Михея. - И где ты приобрел такое лекарство?

- У завхоза за трофейную губную гармонику выменял, - ответил он. - Слышал я, на завтра готовят выписную комиссию в госпитале. Вот и подумал, что нас с командиром отправят к месту службы, а тебя, Ваня, комиссуют с долечиванием в тыловом госпитале. А там и до дома отпустят, к женке твоей. Вот уж она рада будет, что живым вернулся. Война для тебя закончилась, а мы с командиром наберем новый экипаж и продолжим бить фашистов до самого Берлина.

- Без меня воевать собрались? Это мы еще посмотрим, - ответил Иван. Михаил и Михей, даже замерли, услышав слова стрелка-радиста.

- А что, Ваня, у тебя нога отросла заново? - Не выдержал Михей, обращаясь к нему.

- Ну, выросла не выросла, но я решаю эту задачу, - еще более озадачил он брата и товарища своим ответом. - Вы слышали про летчика Маресьева, что без обеих ног, на протезах, снова стал летать. А я что, с протезом на одной ноге не смогу в танке стрелком-радистом быть? Вчера был у начальника госпиталя, рассказал историю про героя-летчика на протезах и говорю ему, что хочу быть героем-танкистом на протезе, поэтому прошу заказать мне точно такой протез, как у Маресьева. Он рассмеялся, а затем ответил: «А что, почему бы нет», попросил зайти через пару часов, пока думать будет, как это сделать. В назначенное время явился я к нему, а он улыбается, говорит: «Будет у тебя новая нога, сержант Лапаев. Готовься, через двое суток отправляешься в московский госпиталь. Я письмо подготовил, для моего коллеги, с просьбой об оказании помощи в изготовлении протеза для тебя. Летчику протез в Москве изготовили, и тебе сделают. Как сделают, научиться ходить на нем нужно будет, но затем еще убедить военно-врачебную комиссию о продолжении службы в танковых войсках. Дерзай сержант! Все в твоих руках, вернее в ногах».

- То-то я смотрю, настроение у тебя хорошее с утра, - обнимая брата, проговорил Михаил. - Считай, что место стрелка в танке твое, ждать тебя будем с заряжающим.

- Братцы! Давайте за хорошую новость еще по глоточку, - взглянув на Иванову культю, завязанную узлом концом брючины, ободряюще похлопывая его, достал заветную фляжку Михей. Однако, едва свернув колпачок с нее, как танкисты услышали звонкий девичий, но очень строгий голос:

- Ранбольной Андреев, это еще что? Распиваем спиртные напитки в госпитале?

- Что ты, Танечка, это водичка свежая, из колодца, только что принесли, вот и освежаемся. Жарит сегодня с утра, - засуетился Михей, поспешно стараясь спрятать фляжку за спиной.

- Знаю я вашу водичку! А ну подай ее мне! - Приказала она и протянула руку. Михей протянул ей фляжку с водой, приготовленную для запивки девяностопроцентного спирта, которую держал за спиной. Она взяла ее, открыв, понюхала, а затем отпила из нее.

- И, правда, вода, да только не очень холодная, - оглядев подозрительно с ног до головы своего ранбольного, вновь напустилась на него, уже по другому поводу:

- Почему вы так легко одеты, в одной гимнастерке. Ваши товарищи шинельки накинули. Застудиться желаете, лечение продолжить, чтобы на фронт не ходить? Подсудно это. - Сняла с себя теплый уличный халат и накинула его на оторопевшего Михея.

- Что ты, Танечка, мы, уральцы, народ привычный к холодам, а на фронт мы завтра с командиром выезжаем, - смущенный, он обернулся к Михаилу, ожидая его поддержки. Михаил в знак согласия с ним кивнул головой. Татьяна развернулась и поспешила к входу в здания госпиталя, но халат оставила на плечах Михея.

- Это кто же такая шустрая и строгая? - Обратился, посмеиваясь, Иван к товарищу.

- Танюшка наша, сестричка в палате контуженных. Добрая, отзывчивая, приветливая, заботливая, - ответил Михей.

- То-то я гляжу, она особо к тебе заботливая, - рассмеялся Иван. - Михей, а что ты сих пор не женат? Лет тебе достаточно. У нас с Михаилом уже по двое детей. Ты же казачьего рода, а у нас принято с двадцати лет жениться. Что, в Еткуле подходящих казачек не нашлось, что ты до сих пор холостякуешь? Приглядись к сестричке. Видно, что девушка к тебе неровно дышит, да и все при ней, - продолжил он.

- Какая женитьба, война идет. Жив буду или смерть приму - одному Господу известно. Зачем девку обнадеживать. Закончится война, приеду к ней. Она мне тоже нравится. А что, я парень видный, веселый, думаю, не откажет, - ответил Михей, рассмешив товарищей.

- Так она и будет тебя ждать. Глянь сколько вокруг нее веселых, видных мужиков, уведут, и поминай как звали.

Михей вздохнул:

- Было уже такое. Семья наша в станице не из зажиточных казаков была. Отцу, когда справу собирали, почти все из хозяйства распродали. В первый год империалистической войны погиб он на германском фронте. Помню его только по фотокарточке, что в простенке между окон висела. Остались мы с матушкой и бабкой. С того времени еще больше бедствовать стали. Затем гражданская война началась. Власть в станице была то у красных, то у белых. Все они есть хотели, потому всю животину с подворий выгребли. Наделы переделили, а зерно из ларей выгребли так, что сеять нечем было. Особо убивались мы по корове, которую на наших глазах на мясо забили.

Перебивались мы, как могли. Мучную пыль из ларей вычистили, картофельную шелуху перебрали, выбрали с глазками на посадку. Траву-лебеду ели. Бабка все время, что-то выдумывала, чтобы сварганить похлебку из лесной травы и коры древесной. В двадцать втором году матушка умерла от тифа. Нас с бабкой Бог миловал, выжили мы. Мне было девять лет. Сколько помню себя, все время есть хотел. В поисках еды стал лазить по углам своего подворья в надежде найти, хотя бы горстку какого зерна. Залез на чердак и обнаружил там гармонику и овечьи шкуры. Шкуры скинул, думая, что спать на них буду. Гармонь бережно спустил, решил, что играть научусь, а хорошие гармонисты всегда в цене были. Какие гулянки были, то гармониста всегда за стол садили и угощали. Бабка как шкуры увидала, всплеснула руками и говорит: «Ну что, внучок, считай, выжили мы, теперь сытыми будем». Выскребла шерсть с них до сыромятины, нарезала лапшой и давай томить в печи, и правда дух пошел мясной, замешала с травами и через некоторое время на стол подала. Я такого вкусного варева никогда не едал, ни до, ни после. Благодаря этим шкурам мы с бабкой больше года прожили. Неуемная бабка как-то в родительском сундуке порылась и обнаружила там завернутые в материну шаль часы с кукушкой. По какой причине они в сундуке находились, а не на стене висели, то мне до сих пор не ведомо. Решила она обменять их на дойную козу, которую присмотрела на выселках. И ведь обменяла. Так на козьем молоке я и вырос. Когда колхозы стали организовывать, мы с бабкой решили сразу вступить. Отдали старый плуг, как взнос, а козу нам оставили.

Колхозникам посулили на трудодни выдавать муку и другие продукты. Нам много не надо, а то, что заработаем, все впрок пойдет. С тех пор голодать мы перестали.

К двадцати годам я гармошку освоил. Стал на вечер-ках молодежь развлекать, даже в концертах колхозных участвовал, за что отрез на рубаху получил. Ясно дело, девки возле меня закружились, но глянулась мне одна, Валюшка с нашего проулка. Я к ней и так и эдак, а она только фыркает. Семья у нее была справная, не то, что я, сирота, голь перекатная. Бабка, прознав о моем пристрастии к Валюшке, стала настаивать на женитьбе. Мол, пойдем сватать ее. Я ей говорю, что рано, мол, думать о сватовстве, Валюшка не принимает меня. Да и какая женитьба? Как я приведу молодую жену в нашу развалюху. Дай, говорю, время, окрепну немного, избу подлатаю, тогда и о женитьбе подумаю. А сам думаю: надо подход к Валюшке найти. На сенокосе во время отдыха приобнял ее, а она ничего, сопротивляться не стала. Пригласил после работы на свиданку, у озера посидеть. Нет, говорит она, не приду, отец поздно гулять не разрешает. Ты вот что, сам приходи ко мне на сеновал, я там одна ночую. Ничего себе, возликовал я от такого предложения, сразу на сеновал пригласила, вот так скромная девица, поздно вечером не гуляет, а на сеновал можно.

Долгим временем показалось ожидание, пока сумерки не наступили. Пробрался я на сеновал, а там темно, не зги не видно. Стал на ощупь пробираться, шепотом прошу отозваться девушку, а она молчит. Услышал посапывание с хрипотцой, прополз на звук и почувствовал, вот она лежит под одеялом. Не стал будить, запустил руку под одеяло и стал наглаживать ее вначале по спине, а затем осмелился, нащупал грудь и тут во мне что-то екнуло - не Валюшка это. Тело сморщенное, шершавое, да и худое какое-то. Валюшка справная, налитая, а эта старуха, как есть. Ну, зазнобушка моя, шутковать со мной задумала. Только решил убраться с сеновала, как это тело развернулось, схватило меня за рубаху, да так цепко, что вместе со мной по сену к выходу поползло. Потом как заорет: «Свят, свят, изыди нечистый!», и откуда взялась клюка в ее руке, стала охаживать меня по бокам. Тут я уже взвыл, оторвал ее руку из сцепки вместе с лоскутом рубахи и ходу с сеновала в ночь, побоялся, что на шум домашние Валюшкины прибегут. Отец у нее кузнец, рука у него тяжелая, забьет насмерть.

Днем с Валюшкой вновь на сенокосе встретились. Она, как увидела меня, так и закатилась в смехе, аж слезы из глаз брызнули. Что, говорит, не глянулись тебе ласки бабки моей. Ничего ей не сказал, отвернулся и ушел. Подумал, что вот стерва какая. Возьму ее в жены, а она всю жизнь шутковать надо мной будет. Решил придержать коней со сватовством. Но не разонравилась, и сейчас о ней часто думаю, простил ей ее шутовство со старухой. Если она замуж еще не вышла, то после войны, если жив буду, засватаю, несмотря на ее стервозный характер.

- Ну, развеселил, Михей. Не проявил ты настоящей мужской настойчивости с девушкой. Это они поначалу свой стервозный характер показывают, а затем более преданной жены не бывает. У меня примерная история была, поэтому говорю, что знаю, - хлопнул по плечу Михаил незадачливого жениха.

Михаил и Иван вспомнили, как знакомились со своими будущими женами, посмеялись вдоволь над курьезами при первых встречах, а в завершении заверили Михея, что поедут с ним и засватают ему Валюшку.

День склонялся к вечеру, потянуло холодящим ветерком, солнышко скатилось к горизонту и его лучи заискрились на водной ряби пруда, на берегу которого сидели танкисты.

- Экипаж, довольно рассиживаться. Ставлю вам задачу - максимально быть готовым к завтрашней военно-медицинской комиссии. Пора на фронт. Наши войска на Киев идут. К границе вскоре выйдут, залежались мы, так без нас фашистскую гадину до Берлина погонят, пока прохлаждаемся на госпитальных кроватях. - Приказал Михаил.

- Есть, командир! - Ответили Михей с Иваном в один голос. Нехотя поднялись и направились к входу госпиталя.

На военно-врачебной комиссии сюрпризов не было. Михаил с Михеем, хорошо выспавшись, с излучающими здоровый вид лицами предстали перед ней. Члены комиссии безоговорочно признали их годными к продолжению воинской службы в танковых войсках. Начались хлопоты по сбору к отъезду в родной полк. Михей через своего знакомого госпитального каптера-старшины расстарался добыть новое обмундирование, сапоги, отдав взамен свои трофейные часы. На кухне справил сухпаек на дорогу. На следующий день были получены все выписки из госпиталя, проездные документы и талоны на питание. Простившись с товарищами по палате, они прошли к Ивану. Он встретил их молча. Лицо его подернулось скорбью, на глазах предательски навернулась слеза. Его отправка в московский госпиталь предполагалась через несколько дней.

- Не грусти брат, мы будем тебя ждать. Ты там докажи, что сможешь воевать на протезе, как летчик Маресьев, - обнял Михаил Ивана, смахнув слезу с его лица. Простившись с братом, поспешили на выход. До поезда, следовавшего в сторону Украины, оставалось около часа. Линия фронта проходила по Днепру. Войска готовились к штурму Киева.

На крыльце на грудь Михея, неожиданно для него, бросилась медсестра Танюша. Михаил деликатно отошел в сторону, решив, что пожертвует несколько минут ради прощания товарища с девушкой. Но Татьяна и не думала выпускать парня из своих объятий, решительно взяла его под руку и сказала, что идет с ними на вокзал. Вокзал был в двух километрах от госпиталя. Михей и медсестра шли впереди, о чем-то воркуя, Михаил, чуть отставши, следовал за ними, любуясь счастливой парой. Вспомнил, что вот так же Стеша, накрепко вцепившись в руку, провожала его до вокзала в Челябинске, когда он приезжал в отпуск по ранению. Подумал, что, возможно, сложится между Михеем и медсестрой, лишь бы живу быть. Его еткульская строптивая Валюшка ждать не обещала. С ее характером, наверняка, давно уже замуж выскочила.

К поезду прибыли вовремя. Паровоз пыхтел парами, готовый к отправке. Предъявив проездные документы вагонному кондуктору, Михаил поспешил занять места, а Михей с Татьяной остались на перроне. Паровоз добавил пару, дал гудок и дернул состав. Татьяна бросилась целовать Михея, а он, растерявшись от ее порыва, попытался освободиться, глядя на вздрогнувший вагон и, когда ему это удалось, прыгнул в его проем.

- Я буду ждать тебя, вернись живым! - Кричала девушка ему вслед.

- Ну, брат, после таких поцелуев, ты, как настоящий мужик, обязан жениться на ней, - улыбаясь, встретил Михея Михаил, смутив еще больше растроганного проводами товарища. Тот кинулся к окну и старался разглядеть медсестру, подарившему ему настоящий поцелуй, которого у него не было до сих пор, и обещание ждать.

По мере того, как поезд удалялся от станции, набирая ход, танкисты успокоились и, под мерный перестук на стыках рельс, остались каждый со своими думами.

Михаил был рад, что вновь едет на фронт бить ненавистных фашистов, мстить за погибших товарищей, за мехвода, двоюродного брата Матвея, за Ивана, ставшего инвалидом, за своих родных, переживающих время военного лихолетья на Родине. Прошло более года, как он побывал по ранению в родном Нижнеувельском поселке. Стеша родила девочку, по общему согласию назвали ее Наташенькой. Жаль, что не удалось подержать ее на руках. Жена обвела карандашом на листочке в письме ее маленькую ладошку, которую он долго рассматривал и целовал. После этого так захотелось вернуться живым домой с этой страшной войны и расцеловать каждый пальчик дочки!

Михей тоже был рад, что закончилось госпитальное лечение и он едет с командиром на фронт. Жаль, что экипаж не в полном составе. Матвею, геройски погибшему, вечная слава, а Ивану и вправду сделают такой протез, что он вернется в экипаж. Терзался он по поводу отношений с оставшейся на родине Валюшкой и медсестрой Танюшкой. Никак не мог понять, кто из них больше пала на сердце. И та и другая ему нравится.

- Командир, скажи, как понять, кто из девушек больше к сердцу? - Обратился он к Михаилу.

- Любовь - это такая штука, которая приходит неожиданно, а понять просто. Вот почувствуешь, что кроме той, единственной, никого не видишь, а сердце захолонет и застучит, думая о ней. Вот и судьба твоя! Ты-то что думаешь, представляя своих возлюбленных? При которой из девушек у тебя сердце больше стучать начинает? - Вполне серьезно сказал Михаил, видя, что товарищ глубоко погрузился в свои размышления о выборе девушки сердца.

- Да не понял я пока, по обеим стучит! - Ответил Михей, чувствуя, как до сих пор горят губы после поцелуя Танюш-ки.

- Ты не торопись, со временем поймешь, кто она, твоя будущая жена, - успокоил его Михаил.

Их рассуждения о любви к женщине прервали подошедшие бойцы, ехавшие в вагоне вместе с ними в соседнем купе. Взглянув на них, Михаил понял, что это молодое пополнение, еще не обстрелянное. Бойцы, увидев на груди танкистов боевые ордена, заинтересованно стали задавать вопросы о том, как там, на фронте. Большинству из них не было и двадцати лет, все они были из центральных областей России. К сожалению, земляков среди них не оказалось. Завязался разговор о том, как выживать во время боя. Узнав, что пополнение идет в пехоту, Михаил надолго замолчал. Ему было хорошо известно, что пехотинцы находились на передке и первыми принимали атаки противника, часто переходившие в рукопашный бой. Смертность среди них была самая высокая из всех родов войск.

Глядя на розовощекие молодые лица, где-то ему было жаль их, но, с другой стороны, поражался, - с каким боевым настроем они ехали на фронт! Они ехали бить ненавистных извергов-фашистов, посягнувших на самое святое - социалистическое Отечество, добывать победу. Общаясь с ними, не заметил сожаления, растерянности, испуга от того, что вскоре придется встретиться лицом к лицу с врагами и кому-то придется отдать свою драгоценную, молодую жизнь в этой смертельной схватке. Наоборот, был восторг от предвкушения этой скорой битвы.

Михей так увлекся разговором с молодыми солдатами, рассказывая о своих личных подвигах и танкового экипажа, что Михаилу пришлось его одернуть.

- Сержант, для поднятия боевого духа молодых бойцов, разверни меха своей гармошки да сыграй нам что-нибудь такое, так, чтобы ехать было веселее, - обратился он к нему.

Михей с готовностью достал гармошку и заиграл марш артиллеристов, широко известный и полюбившийся бойцам на фронте из-за слов:

Горит в сердцах у нас к земле родимой,

Мы в смертный бой идем за честь родной страны…

При первых звуках все бойцы подтянулись, заулыбались и пропели припев:

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

Из сотен тысяч батарей

За слезы наших матерей,

За нашу Родину - огонь! Огонь!

Следующая песня была про трех танкистов, потом еще и еще, а завершили импровизированный концерт исполнением «Катюши». Так, под эти слова, поезд замедлил ход. Встревоженный Михаил стал рассматривать в окно небо, опасаясь, что состав, идущий к фронту может быть подвергнут налету со стороны фашистской авиации. Ему были известны случаи, когда эшелоны с молодым пополнением были разбомблены до основания. Бойцы приняли смерть, не доехав до передовой. Призывая внимание к себе, он поднял руку и отдал приказ, чтобы все разошлись по своим местам. Приготовились к возможной бомбардировке состава. Однако, все оказалось не так. Состав замедлил ход, приближаясь к конечной остановке. Выгрузка бойцов была недолгой. Распрощавшись с молодыми бойцами, пожелав им удачи в боях и остаться живыми, танкисты направились в комендатуру, для выяснения местоположения своей части и следования к ней. К вечеру этого дня, воспользовавшись попуткой, они уже были в расположении родного подразделения, доложились командиру батальона о своем прибытии. Вновь начинались боевые будни танкистов в великой войне.