С. Иванов.
ГЛАВА 7
Маленький паучок, перебирая ножками-ниточками, пробежался по кружевной, плетеной сеточке. По-хозяйски заглядывая во все ее уголки, обнаружил мушку и стал старательно обволакивать ее в кокон. Мушка некоторое время еще билась, стараясь сопротивляться, но он деловито, неспешно подобрался к ее головке, проткнул ее своими крошечными бивнями, пустил яд, и она затихла. Паучок побежал дальше, исследуя свои владения в поисках новой жертвы.
Демьян каждодневно наблюдал за охотой своего сокамерника, других развлечений не было. Свет проникал через зарешеченное окно, которое находилось на высоте более двух метров. Заглянуть в него и увидеть, что там, на воле, было невозможно. Скоро год, как, приговоренный к смерт-ной казни, он находится в застенках Харбинской жандармерии. Глядя на муху в коконе, сравнивал себя с ней, но пока еще живым. Осталось дождаться укуса японского паука, чтобы расстаться с жизнью. Японский военный трибунал был скорым. За нападение на часового приговорили, как было ожидаемо, к отсечению головы.
В консульстве через свои оперативные возможности об аресте Демьяна узнали на третий день его пребывания в тюрьме. Выяснив обстоятельства его задержания, стали предпринимать меры по смягчению наказания. Через казаков выявили детей, бывших в тот день на пустыре возле охраняемого стадиона с японскими военными. Их доказательства о том, что часовой издевался над одним из них, резав штыком, ради забавы, справедливости не возымели.
На встрече с представителем консульства ему сообщили, что жену с сыном уже переправили на Родину, что хоть немного, но уменьшило его переживания за Галину с Сережей. В остальном, было понимание сложности ситуации, но он не отчаивался, полагаясь на поддержку товарищей по службе и земляков-казаков. Коль не привели приговор к исполнению немедленно после суда, следовательно, он им нужен для возможных выгодных мероприятий в их интересах.
На очередной встрече с полковником Кузаки Демьян задал ему вопрос, почему не приводят приговор к исполнению? На что полковник с улыбкой ответил, мягко шагая вокруг сидящего в центре допросной камеры заключенного
- У нас в Японии с глубоким почтением относятся к мудрым высказываниям философов. Так вот, философ Ямомото Цунетома сказал: «Решение, принимаемое без усилий и под давлением обстоятельств, хорошего не сулит». Да, решение принято, но спешка ни к чему. Вы, капитан Лапаев, уже мертвец и ваша казнь - дело времени. Но, даже мертвый, вы имеете ценность для императорской Японии.
Первые месяцы беседы с полковником были частыми и носили более светский характер. Много говорили о русской литературе, в которой Кузаки неплохо разбирался. Читал стихи поэтов серебряного века Константина Бальмонта, Валерия Брюсова. Однако, японец считал, что поэзия русских примитивна по сравнению с классической японской этого же времени в жанре - танка и хокку. Закатив глаза, встав в позу мечтательного загадочного исполнителя, декламировал Исикаву Такубоку:
Ностальгия моя, как золото,
в сердце мерцает печальным светом.
Демьян во время этих литературных представлений, в которых японца иногда заносило и он по нескольку часов читал стихи, рассуждал о мировой литературе, думал о своей Галинке. Представлял, как она перебирает книги в библиотеке, а рядом сидит Сережка и рисует.
Иногда углублялся в свои мысли о жене и сыне так, что не слышал, о чем вещал полковник. Отвлекаясь от своих дум, поддакивал ему, отмечая его начитанность, знание философии и искусство чтеца. Но, хотелось встать и заткнуть ему рот, настолько он достал его в своем стремлении расположить к себе, показать избранность японской культуры и особенную цивилизованную миссию императорской Японии в мире варваров. Беседы каждый раз заканчивались предложением о сотрудничестве с японской разведкой. В результате гарантировалось гражданство Страны Восходящего солнца и офицерский чин, равноценный званию капитана.
- Вы, наверняка, слышали о высокопоставленном сотруднике ОГПУ-НКВД, комиссаре государственной безопасности 3 ранга Люшкове Генрихе Самойловиче, который принял преимущество японской культуры, неизбежность падения большевистского режима, освобождения императорской армией от их бесчеловечной власти на Дальнем Востоке и Сибири, добровольно перешел на нашу сторону. Ему сохранено генеральское звание и достойное вознаграждение за сотрудничество с японской разведкой.
Демьян знал о гнусном предательстве Люшкова и был ориентирован на его поиск в Маньчжурии.
Демьян не отвечал на предложения полковника ни «да», ни «нет». Через имеющиеся оперативные возможности резидентуры и земляков-казаков ему передали, что товарищи готовят его побег. Поэтому было важно любыми способами тянуть время.
По истечении трех месяцев у полковника Кузаки терпение иссякло, разговоры на высокие темы прекратились. Он перешел к тактике запугивания и шантажа.
- Капитан Лапаев, нам известно о вашей шпионской связи с казаками из станицы имени атамана Дутова. Нам известен ваш родственник, Степан Федорович Лапаев, уроженец станицы Нижнеувельской, где родились и вы. Сейчас он находится здесь же, в тюрьме, и уже сотрудничает со следствием. Свидетельствует о том, что вы предоставляли им инструкции от Советского правительства по организации восстания казачества в Харбине против Японской оккупационной администрации.
Демьян знал от связника с воли, что Степан находится на свободе. Контрразведка задерживала его, но кроме далекого родства с ним ничего не выяснила. Кроме того, авторитет в среде белоэмигрантского казачества есаула Лапаева, активного борца с Советской властью в гражданскую войну и атамана станицы, был достаточно высок, чтобы вешать на него ярлык шпиона. Его выпустили, но оставили под пристальным наблюдением охранки. С фамилией Лапаевы в Харбине проживало до двух десятков человек, и не только казаков. Изучив их связи, Кузаку не получил подтверждения отношений с сотрудником пограничного представительства в Консульстве Советского Союза.
Демьян неизменно отвечал, что с врагами своего государства он связей не имеет. Никого из Лапаевых, проживающих в Харбине, не знает. Степан Лапаев намного старше его и он не знаком с ним.
Полковник иезуитски вещал об аресте жены и пытках над ней. Но и это не возымело действий, Галина с сыном в первые дни его ареста была переправлена на Родину и находилась в безопасности.
Испробовав все способы обнаружения слабых мест в смертнике, который не дрогнул даже после вынесения смертного приговора, и не обнаружив их, Кузаки, пристально вглядываясь в глаза Демьяна, вновь вспомнил выражение японского философа:
- Миями Мусаси сказал: «Страх настолько глубок, насколько позволяет наш разум». Вижу, что у вас нет этого страха. Мы вынуждены поступить так, как подобает поступать с государственными преступниками. Не обольщайтесь, мы не закончили, это еще не казнь.
Если в первый период пребывания в тюрьме отношение к нему было со стороны стражи вполне почтительным, то с этого времени оно в корне изменилось.
Начались каждодневные, изощренные пытки и избиения. Палачи били специально заготовленными сучковатыми палками по голове, которые сучьями застревали в волосах, вырывая их с корнем, заливая лицо кровью. Изуверы лили на раны йод, вызывая в них нестерпимую боль. После перекуров окурки гасили, прижимая к лицу. Остатки чая со смехом плескали в лицо. Связав руки и ноги, укладывали на спину, заливали воду через ноздри, и, когда арестант уже совсем захлебывался, жали на живот, вызывая рвоту. Били по локтям, после чего руки несколько дней оставались недвижимы. Требовали сознаться в шпионской деятельности против императорской Японии.
После двух месяцев пыток Демьян едва мог передвигаться, казалось, что болью кричала каждая клетка его тела.
Огнем горела сожженная йодом голова. Иногда он думал, что лучше бы его казнили сразу после того, как огласили приговор.
В недолгих перерывах между пытками он лежал в полузабытье, погружаясь в видения. Чаще в видениях приходила к нему любимая Галинка. Она ничего не говорила, садилась рядом и прикладывала ладони на кровоточащие раны и перебитые суставы рук и ног, - и боль затихала. В благодарность он целовал ее исцеляющие руки и засыпал глубоким сном, накапливая силы и терпение для очередных истязаний. Палачи каждый раз удивлялись живучести русского и придумывали новые пытки для него.
В его одиночную камеру приходили отцы, и Дмитрий, и Ефим. Демьян просил у них прощения, за то, что не в строю в трудное время для Родины.
- Терпи, казак, это твой бой, и он не последний. Мы рождены победителями, и врагам нас не сломить, - успокаивали они его.
Братьев просил мстить за него, если в этом неравном бою падет его голова на плахе палачей, заверял, что честь казачьего рода Лапаевых посрамлена не будет, смерть примет достойно красного командира-пограничника.
Мама в своих явлениях орошала его раны слезами, шептала молитвы и заговоры, как в детстве, когда он приходил домой с ушибами после игр с ребятами или падения с лошади. Жалость к маме рвала его сердце, он успокаивал ее, шепча, что не так страшны раны, как ей кажется.
Приходил Степан Федорович Лапаев, корил себя за то, что проявил беспечность по отношению к нему. На что Демьян просил его оставаться верным долгу Отечества и продолжить борьбу за свободу Родины против японской военщины на восточных рубежах, приумножая вклад в общую победу над немецкими захватчиками на Западе.
Тем временем земляки-казаки изыскивали возможность для побега Демьяна из тюрьмы. Несмотря на то, что среди смотрителей из китайцев были свои люди, организовать его побег пока не представлялось возможным. Тюрьма находилась под бдительной охраной из числа японских военных. Камера Лапаева была под личным присмотром сотрудников контрразведки, подчиненных полковнику Казуку, выводили его для допросов и пыток они же. Казаки пришли к выводу, что отбить его у охраны возможно только за пределами стен тюрьмы. Для этого необходимо было спровоцировать полковника Казуку на решение вывести арестованного из застенков тюрьмы под благовидным предлогом. И вскоре такой предлог нашелся. Полковник после очередной беседы с Демьяном вышел из себя.
- Я вижу, вас, русских казаков, не сломать. Сотрудни-чать с японской контрразведкой отказываетесь. Что же, это ваш выбор, и я его, как самурай, уважаю. Но, вы понимаете, что приговор уже вынесен и отменить вашу смерть может только император, а этого никогда не будет. Советский Союз - враждебное империи государство. Вы наш враг, а врагов уничтожают. Я вам обещал, что казнь отрубанием головы будет заменена отправкой в отряд №731 в качестве бревна для медицинских экспериментов. Ваша смерть принесет пользу империи, а отсечение головы - это слишком легкий выход для вас.
Демьян помнил обещание полковника. Выбора у него не было, и он не стал возражать. До станции Пинь-Фань, где находился отряд, от Харбина - двадцать километров. Есть надежда, что по дороге товарищи смогут его освободить. Риск был, но тот, кто не рискует жизнью, тот ее никогда не обретет, вспомнил он высказывание немецкого писателя Шиллера, что прочитала ему как-то раз Галина. Вспомнив про жену и сына, Демьян решил пойти на этот риск ради них. Иначе он никогда не увидит своих любимых.
О решении на перевод Демьяна резидент Консульства получил информацию тем же днем. Ему удалось связаться с казаками, и они разработали план нападения на конвой и освобождения Демьяна. Проблема была в незнании времени отправки, способа перевозки, точной информации о способе вывоза Демьяна и количества охраны.
Установили, что перевозкой так называемых «бревен» занимается штаб транспортной группы, что находился в Харбине, в районе Биньцзянского вокзала, Лафа-Харбинской железной дороги.
Подопытные доставлялись в отряд, в основном, двумя путями. Один путь лежал через жандармское отделение, находившееся в отдаленной части харбинского вокзала. Вагоны с заключенными подгоняли прямо к караульному помещению. Все заключенные были одеты в форму вольно-наемных японской армии. Руки в наручниках спрятаны под одеждой. Если не присматриваться специально, то понять, что это заключенные, было невозможно.
Другой путь доставки проходил через сборный пункт, помещавшийся в подвале двухэтажного здания желтого цвета европейского типа, окруженного каменным забором. Здание находилось в Харбине, на полпути от Харбинского вокзала к кафедральному православному собору, неподалеку от японского храма Харапин-дзиндэя. В нем располагалось японское Консульство. В подвале консульства и был накопитель для заключенных-«бревен».
Но, все оказалось проще. Демьян на данный момент был единственным заключенным для отправки из тюрьмы, поэтому решили под конвоем сделать перевозку на спецмашине марки «додж». Информация была достоверная, полученная из надежных источников. Однако дополнительно установили наблюдение и за основными пунктами отправки.
В десять часов утра появилась информация от источника в тюрьме, что отправка Демьяна состоится в соответствии принятым решением, в автомобиле, в сопровождении трех сотрудников японской контрразведки. В десяти километрах от Пинь-Фаня была устроена засада из полутора десятков казаков и представителя Консульства, который потом должен решить вопрос нелегальной переправки Демьяна на Родину.
Демьян сидел на заднем сидении просторного американского «доджа», плотно прижатый плечами с двух сторон двумя японцами, вооруженными пистолетами типа Намбу 14 и 94, висящими в кобурах на поясных ремнях. Кроме того, руки в наручниках пристегнуты к первому ряду сидений, где, кроме водителя, сидел еще один японский охранник.
«Тяжело придется товарищам при нападении на «додж». И он, скованный наручниками, ничем не сможет помочь». В том, что они попытаются освободить его, не было ни капли сомнений.
Тем не менее, как только выехали, Демьян внутренне подтянулся, готовый к любым превратностям судьбы. Риск жизнью, на который он решился, считал оправданным. Если погибнет при освобождении, то просто смерть наступит у приговоренного к смерти чуть раньше, чем назначил полковник Казуки. Демьян мысленно прочитал слова молитвы, что научил еще дед. Иногда, при виде церкви, он читал ее про себя:
«Господи Иисусе Христе, сыне Божий! Спаси и помилуй мя грешного. Аминь». - После прочтения молитвы пришла уверенность, что бывалые товарищи из консульства и земляки-казаки, прошедшие не одну войну, в том числе в пластунах, сделают все, как задумано. Хотя, детали реального их плана не знал, не было такой возможности. Просто был готов в любую минуту, как только выедут за пределы Харбина.
От окраин Харбина ехали уже около часа, но ничего не происходило. Охрана дремала, плотно прижав его с двух сторон. Демьян щурился от яркого солнечного света, и даже с удовольствием глядел в окно, отмечая, как соскучился по пространству после тесной полутемной камеры-одиночки. Дорога шла по степи, горизонты которой едва просматривались. На подъезде к мосту через балку с односторонним движением длиной метров в пятьдесят, неспешно тащил повозку рикша. Одетый в синюю куртку, худой жилистый китаец, исполняющий одновременно обязанности коня и возницы, обернулся к приближающемуся автомобилю и виновато развел руками, мол, бежать быстрее не может. Пассажир в повозке поднял голову и, к своему удивлению, Демьян узнал в нем Степана Лапаева, одетого в шелковые цветастые одежды знатного китайского мандарина. Японец, сидящий рядом с водителем, что-то рыкнул ему, и тот нажал на акселератор, догнал рикшу и протаранил ее. Ось легкой, двухколесной повозки разломилась на две части, китаец и пассажир, обливаясь кровью, упали среди ее обломков.
Японец, что сидел впереди, поспешно выскочил из машины с намерением расчистить путь движения, и тут в воздухе раздался свист казацкой нагайки. Этот свист для Демьяна был знаком с детства, спутать его с другими он не мог. На конце плетенки была прилажена свинцовая блямба, которой можно было насмерть забить врага или оглушить, для того, чтобы взять в полон. Любимое коренное оружие казаков-пластунов для захвата «языков» в тылу врага, владеть нагайкой учили казачат с малых лет, и место ей в избе было на самом видном месте при входе.
Японец упал замертво с проломленной головой. Незнакомый казак подошел к нему и скинул с моста. Демьян понял, что операция по его освобождению началась. Охранники выхватили пистолеты и ринулись из автомобиля. Едва приоткрылась левая дверь, как один из японцев был просто выхвачен из машины кем-то неимоверной силы, пролетел по воздуху, ударился головой о брусчатку дорожного покрытия и затих. Охранник справа на доли секунды отвлекся, что дало возможность Демьяну, благо места в машине стало больше, развернуться и со всей силы, что осталась в нем, садануть обеими ногами ему в грудь. Удар был такой силы, что конвоир, выломав дверцу, вылетел на дорогу, где тут же был зажат нападавшими людьми. Оставался водитель, но к нему, уже не таясь, подошел знакомый Демьяну казак, сунул в лицо наган, и тот покорно покинул водительское место, дав себя связать.
«Все, охрана нейтрализована, что дальше?» - подумал он, ожидая, когда снимут с него наручники. Он волновался за Степана Федоровича, по-прежнему лежащего на дороге. Ждать не пришлось долго. Дверца открылась и на сиденье рядом присел человек. Демьян узнал в нем сотрудника Генконсульства.
- Демьян Дмитриевич, поздравляю вас с освобождением. Далее мы вас сопровождаем до погранперехода, для вывода на Родину. В автомобиле приготовлен мундир и документы. Поспешите переодеться и мы тотчас отъедем. А наши друзья сделают все, чтобы вас не объявила в розыск японская контрразведка.
Демьян вначале, как ступил на землю, вдохнул пряный воздух свободы, и сразу поспешил к Степану Лапаеву. Его уже перевязывали, он был в памяти. Обняв земляка и родственника, поблагодарил его за то, что не оставили умирать, сделали все, чтобы он обрел свободу. Степан, в свою очередь, просил не корить его за то, что произошло с Демьяном по его вине. Затем широко улыбнулся и сказал, что братья-казаки приготовили для него подарок. Кивнул рядом стоящему товарищу, тот побежал под мост и через несколько минут привел японца, в котором Демьян сразу признал часового, издевавшегося над казачонком, и по милости которого он попал в тюрьму и был приговорен к смертной казни.
- Вместо тебя он будет казнен сегодня, вместе с остальными. Ты езжай. Все будет сделано как надо, чтобы тебя не искали. Верю, что мы еще увидимся, - оглянувшись на плененных японцев, проговорил Степан.
Прощание с казаками было недолгим, торопил товарищ из консульства. Отъехав на достаточное расстояние от места, где произошло освобождение, Демьян увидел в зеркале заднего вида огненный сполох и столб дыма, взметнувшийся на достаточную высоту в небо, чтобы видеть его за много километров.
- Это что значит? - Спросил он сослуживца.
- Это приведение в исполнение твоего приговора к смертной казни, но не отрубанием головы и умерщвлением в лабораторных опытах, а сожжением в огне. За тебя был тот самый японец-часовой, по вине которого случились все твои несчастья. Казаки сбросили «додж» с конвоем с моста и сожгли его, вместе с пленником и конвоем. Опознать обугленные тела вряд ли будет возможно. Рикшу, как свидетеля, тоже пришлось зачистить. Не стали рисковать. Для японской контрразведки ты мертв, Демьян Дмитриевич.
Демьян был военным, переживаний по поводу смертей тех, кто сопровождал его на смерть, не почувствовал. Они были врагами. Врагов нужно уничтожать. Рискнув своей жизнью, он жизнь обрел и сейчас приближался к погранпереходу на Родину. Еще немного, и он обнимет жену Галинку и сына Сережу. Цена риска была достойная...
Переход через советско-маньжурскую границу прошел стандартно, как и ранее. Документы погранпредставителя были действующими, и через несколько минут Демьян оказался на родной русской земле - с облегчением вдохнул воздух свободы Родины и понял, что окончательно свободен и мыслями был уже рядом с женой и сыном, хотя до них нужно еще было ехать поездом более суток. Простившись с товарищами из консульства, поспешил на железнодорожный вокзал. Ему повезло купить билет на проходящий поезд Хабаровск - Новосибирск и через полчаса он уже сидел в уютном купе и пил чай, любезно принесенный проводницей. Сошел на станции Сковородино, пошел на тракт, ведущий в Джалиндинский поселок, где у родителей находились жена и сын. Надо было поймать попутку, и ему вновь повезло, - первая же оказалась легковым автомобилем коменданта пограничного участка Ивана Михайловича Петрова, бывшего его начальником в период службы на Джалиндинской заставе.
Иван Михайлович очень удивился, когда признал в пограничнике-офицере Демьяна. Он знал, где проходит службу сегодня капитан Лапаев, оттого его удивление было еще сильней, - ну никак он не должен здесь оказаться! Но, вспомнил о его родственниках в поселке и вышел из автомобиля с широко распростертыми объятиями. Демьян замер, узнавая своего начальника.
- Капитан Лапаев! Это как же вы в наших краях оказались? – Улыбаясь, спросил комендант, обнимая его. – Садись, по дороге доклад сделаешь, - приказал он офицеру.
- Товарищ майор! Приговоренный к смертной казни отрубанием головы сбежал с эшафота на Родину после выполнения государственного задания в Харбине. Готов к выполнению новых заданий нашей партии и Родины ради победы над врагами Отечества, - отрапортовал Демьян коменданту.
- Добро, капитан. Буду докладывать вышестоящему руководству о твоем явлении. Они определят, где тебе дальше службу нести. Старшего майора НКВД товарища Чистова перевели на другой участок работы. Будет кто-то другой.
Как только проявятся, сообщу тебе. Пока отдыхай. Вечером зайду, подниму рюмку за твое счастливое возвращение, - ответил Иван Михайлович.
Семьдесят километров дороги проехали за полтора часа, в поселке водитель уверенно подъехал к дому тестя, Золотых Кузьмы Ефремовича, и высадил Демьяна перед большими тесовыми воротами.
У Демьяна сладостно заколотилось сердце. Сейчас он увидит своих родных - жену Галинку и сынишку Сережу. Сколько он мечтал об этом, и вот этот миг настал. За воротами залаяли сибирские лайки, затем послышался голос тещи, Марии Степановны:
- Цыц, окаянные! - Прикрикнула она на собак и открыла ворота. - Демушка! Вернулся! Отец, иди скорей, наш зять приехал! - Закричала она на весь двор, и тесть не заставил себя ждать, выбежал откуда-то из задворков, сразу же облапил Демьяна.
Демьян ждал появления Галины с сыном, а их не было. Он вопросительно взглянул на тестя и тещу. Та, поняв его немой вопрос, запричитала:
- Галинка-то с Серьгой в библиотеке ныне с утра. Беги туда, Демушка. Измаялась она, ожидаючи тебя. Не верила, что казнят, все в окно выглядывала, знала, что вернешься. Вот радость-то, радость для всех нас и матушки твоей, что живой-здоровый перед нами стоишь.
Демьян вырвался из объятий родственников и бегом припустился по знакомой тропинке в сторону библиотеки. На полпути увидел, что ему навстречу идет жена, а чуть впереди, держась за ее руку, шел вприпрыжку сын. Он первым заметил бегущего к ним отца. Застыл на месте и закричал:
- Папка, папка приехал! - Вырвал свою ручонку из ладони Галины и припустился навстречу отцу, добежав до него, прыгнул на грудь, прижавшись щекой к его щеке, и обвил своими тонкими ручонками за шею.
Утирая потоком льющиеся слезы, подошла Галина и обняла мужа с сыном, который так и повис на груди Демьяна.
- Я верила, что ты вернешься. Ни на миг не сомневалась в этом. Ты у меня такой умный, сильный, верила, что найдешь выход и вернешься живым. Даже тайком Бога просила об этом, и вот Господь помог. А еще наша любовь помогала. Судьба не способна разделить двух сильно любящих людей. А я тебя очень люблю!
- Я тебя тоже очень люблю, и Сережу тоже. Ваша любовь придавала мне силы, когда сидел в японских застенках, переносить издевательства палачей. Мы еще нужны друг другу, и сыну нашему, потому смерть не взяла меня. Жить нам с тобой до глубокой старости. Вырастить сына, дождаться внуков. Война закончится, поедем на мою родину, покажемся моей матушке и братьям. Я пока не знаю, куда меня отправят, - утирая ее слезы, говорил Демьян.
- Куда бы ни направили, я поеду с тобой, но только не в Маньжурию. Хватило мне этой заграницы, - ответила Галина, целуя его в щеку. Так они втроем, Сережа на руках отца, а она крепко держась за руку, возвращались домой. Родительскими стараниями стол был накрыт сибирскими яствами, которых Демьян не ел уже много лет. Были тут пироги с грибами, солености, свежатина из оленины. Тесть, сделав значительное лицо, достал из-под стола четверную бутыль с жидкостью медового цвета.
- Вот, зятек, словно знал, что ты приедешь, только что выгнал и настоял на кедровых орехах. Все знают, что у Кузьмы Золотых лучший напиток, днем и ночью идут за ним, в том числе и с твоей заставы, и начальство окружное, когда с проверками приезжают. Ты только понюхай, это тебе не кагор, что в церкви давали. Да что нюхать, давай зять, за твой приезд выпьем.
Опрокинув полстакана, Демьян почувствовал, как живительная жидкость растеклась по всему телу. Не чувствокрепость, лишь приятная мягкость кедровых орехов. Теща тут же стала двигать к нему оленину с огородной зеленью, что Демьян с удовольствием, к радости хозяйки, стал поедать. А она уже подкладывала ему пироги. Видя это, Кузьма Ефремович сказал:
- Ты здорово не налегай на едуто. Я тут баньку подтопил. С вечера она была на пару. Поэтому, поднимайся, пойдем, пропарю тебя, смоешь с себя всю грязь чужеземную.
Демьян с радостью согласился. Мечту о русской бане он носил в себе все время пребывания в Харбине. Были русские бани и там, но почему не было в них того русского духа, что был на Родине.
Когда Демьян разделся в предбаннике, Кузьма, увидев его нагим, ахнул. Все его исхудавшее тело было в огромных синих подтеках и многочисленных шрамах.
- Это кто же тебя так расписал?
- В Харбинской жандармской тюрьме, в пыточной камере палачи признание выбивали и склоняли Родину предать. Да только мы, русские казаки, Родиной не торгуем. Вот и свирепствовали они, забивая почти до смерти. Но мы казачьего рода, нутро у нас крепкое, выдюжил с думою о родных, - ответил Демьян.
- Ничего паря, сейчас я тебя пропарю веничком, замоченном в целебной воде, настоянной на наших сибирских, таежных травах и кедровых шишках. Всю хворь выпарим и раны залечим. Давай на полок, - приказал он зятю и, когда тот примостился, стал его парить, приговаривая: «Баня парит, баня правит, баня все поправит».
Под ударами веника тело Демьяна обмякло, он почувствовал ни с чем несравнимое удовольствие. Хотелось, чтобы оно не заканчивалось, но спустя полчаса тесть прекратил хлестать по распаренному телу зятя, - веник практически лишился листвы и превратился в самый настоящий голик. Удары им приносили уже не удовольствие, а боль. Терпение закончилось, парильщики прекратили эту экзекуцию. Кузьма Ефремович обернул зятя вымоченной в целебной воде простыней и приказал так сидеть до тех пор, пока она не высохнет на нем, а влага не впитается в кожу и кровь. Чтобы скучно не было, достал свой самогон и налил в стаканы, приговаривая, что это - составная часть банного лечения, на что возражения не последовало. После выпитого лечебного напитка, Демьян почувствовал, как кровь вскипела внутри, он опрокинулся на скамейке, подложив под голову веник, забылся во сне. Тесть с удовлетворением взглянул на него и решил, что его лечебные процедуры пошли впрок, зять отдыхает, исцелившись от болезней.
Проснувшись, почувствовал легкость во всем теле. В местах, где саднило от ран ранее, не было боли, не проходящей несколько месяцев. Тесть развернул совершенно сухую простынь и Демьян, к своему удивлению, увидел, что кожа на теле стала светло-розовой, словно у младенца. Все синюшные опухлости прошли.
- Да ты просто тунгусский шаман, батя, волшебник, за одну баню исцелил меня. - Встал и порывисто, с благодарностью обнял тестя.
- Погоди паря, это еще не все, - тесть протянул полстакана своего зелья. - Закрепить надобно успех, да и банник обидится, если не поблагодарим его за баньку. Он же тоже мне помогал правильно пропарить тебя. Спасибо, батюшка банник, - обернувшись к дверному проему, он с великим почтением обратился к невидимому банному хозяину.
Демьян радовался оттого, что жена не увидит его болячки, иначе было бы столько слез и расстройства, что праздник по поводу обретения свободы и возвращения на Родину превратился бы в испытание для нее. А он этого не хотел.
Выйдя из бани, глубоко вдохнул свежий таежный воздух и подумал: «До чего хорошо дома-то!». Показалась Галинка и накинула на него еще одно полотенце со словами:
- Свежо на воле, не хочу, чтобы ты простыл.
Демьян не стал сопротивляться. Ему хотелось, чтобы жене сегодня было особенно приятно, поэтому готов был исполнять все ее желания и прихоти.
В доме в их ожидании за столом сидел гость, комендант пограничного участка Иван Михайлович Петров.
- Вот, заехал, как обещал. О твоем прибытии доложил в Округ, а им уже было известно, что ты благополучно пересек границу и пребываешь среди родных. Приказано завтра доставить тебя в Управление в Новосибирск, для доклада и определения дальнейшего прохождения службы. У меня нет начальника разведки, я предложил твою кандидатуру. Возвращаться в Харбин тебе не след, теперь с казнью задержки не будет, враз исполнят смертный приговор. Ну, а пока за твое возвращение не грех и рюмку опрокинуть, давай, Кузьма Ефремович, начисляй по пол-стаканчику своего целебного зелья.
Неутомимый тестюха не пожадничал и разлил по трехсотграммовому граненному стакану янтарной горячительной жидкости:
- Что баловаться рюмками. За избавление из полона у нас, у казаков, принято поднимать литровые кубки, за неимением таковых поднимем по стакану. Будь здоров, казак, служи исправно Отечеству и дальше! - И первым, не глядя на стакан, опрокинул напиток в три глотка. Комендант и Демьян последовали за ним, отступить после слов Кузьмы Ефремовича пути не было.
В следующие трое суток была поездка в Управление. Руководство согласилось с предложением коменданта Петрова и, к великому удовольствию жены, капитан Лапаев был назначен начальником разведки пограничного участка. Демьян после доклада стал было проситься на фронт, но его осадили, объяснив, что в настоящее время формируется Дальневосточный фронт и война с империалистической Японией не за горами. Его знания и опыт пребывания в Маньчжурии будут весьма востребованы. Кроме того, связь с казаками-оренбуржцами по-прежнему остается за ним. С тем он и вернулся домой.
Демьян знал, что на границе с Советским Союзом стояла миллионная японская Квантунская Армия, угрожающая со дня на день начать военные действия с Красной Армией. Поэтому служба здесь тоже не мед. Провокации происходили ежедневно, и очень значимо было разведке получить своевременную информацию для организации сокрушительного удара по провокаторам. Служба Демьяну была знакомой, и он с первых дней сумел организовать работу закордонной агентуры и подчиненного личного состава.
Иногда снилась камера в Харбинской тюрьме и паучок, плетущий свои сети-ловушки, умертвляющий пойманных жертв укусами в голову. Он вздрагивал и просыпался, а Галина поглаживала его, успокаивая, и приговаривала:
- Ты дома, Демушка, под моей защитой, теперь тебя не один паук не достанет. - Он приходил в себя от страшного сна, просыпался и обнимал свою спасительницу.
Эти тюремные сны преследовали его еще несколько месяцев. Кузьма Ефремович, видя зятеву маету, решил свозить его к тунгуской шаманке в тайгу. За трехлитровую бутыль «фирменного» зелья она совершила обряд очищения, обкурив и зачитав заговоры под удары бубна. С тех пор сон стал его крепким, камера и паучок перестали сниться. Демьян полностью отдался службе, постепенно забывая кошмары своего пребывания в жандармской тюрьме Харбина.