С. Иванов.

ГЛАВА 5

Ефим поморщился, разглаживая ногу, которая ранним утром разболелась, как некогда от полученной раны еще в гражданскую войну. Чтобы не нарушить покой спящей Гульсины, постарался тихо выскользнуть из-под одеяла и выйти из избы на свежий воздух. Но, жена, словно ждала, когда он встанет, и тоже поднялась в постели. Ефим зажег лампу, свет которой высветил все их жилище и Гульсину. Она сидела на кровати в одной становинке, и, откинув из-за спины густые, черные как смоль волосы, расчесывала их гребнем. Ефим невольно залюбовался, с каким изяществом она разглаживала волны волос, ниспадающие ниже пояса, затем завернула в тугой пучок на затылке. Заметив взгляд мужа, она улыбнулась, встала, подошла к нему и, приобняв, поцеловала его в седую голову.

«Какая же она у меня красавица! Истинно Шемаханская царица!» Так называл ее Федор. Вспомнив сына, погрустнел и, чтобы скрыть изменившееся настроение, поспешил выйти на улицу.

Июльское утро выдалось пасмурным, но по-летнему теплым и мягким. Все указывало на скорый дождь. Сенокос нынче, не ко времени он, ведро бы постояло, чтобы в срок управиться с этой сельской заботой, да чтобы потом накормить колхозную животину в зиму. Нынче бабы, старики да ребятишки на лугах траву косят, где вручную, где конной косилкой. Рвали жилы, метая сено в стога и скирды, стараясь завершить работу к вечеру, не надеясь на хорошую погоду следующего дня.

Несмотря на заботы на пасеке, Ефим с Гульсиной охотно принимали участие в колхозном сенокосе. В минутные передышки сидели под копной, вдыхая аромат свежего сена, вспоминали ту первую их встречу, в тот далекий, счастливый год, когда не было войны. Когда они были так молоды и не мыслили, какие тяжкие испытания придется им преодолеть, пока Божьим провидением судьба не свела их вместе.

Летом сорок третьего года, он, прознав, что Увельская колхозная пасека совсем зачахла, задумал Ефим вернуться на пчельник, в дом, в котором жили они с Федором и зароднились с ним. Уговаривать жену не пришлось, она готова была следовать за ним куда угодно, лишь бы быть рядом. Посетовала, как будет без коней, при которых пробыла всю жизнь. Демьян улыбнулся и успокоил ее, сказав, что кони сами найдут ее. Так и случилось. Узнав о знаменитом пластовском конюхе, председатель колхоза тотчас предложил ей место на конном дворе. То были слезы, а не конный двор. Полтора десятка старых полубольных лошадок, измученных на тягловых колхозных работах, доживали свой век в обветшалых конюшнях. Всех справных лошадей забрали на нужды фронта. Как ругалась Гульсина, перемешивая русские и татарские слова, с председателем и конюхом-инвалидом Максимом Расторгуевым, до чего довели лошадок в колхозе, надо было слышать. Максим отмахивался от нее одной рукой, вторую потерял на фронте под Сталинградом, говорил, что понимает толк в лошадях, потому что казачьего рода, беречь бы их надо, да только кто отменит все колхозные работы, когда сегодня все делается в надрыве под лозунгом «Все для фронта, все для победы!»…

Всю зиму Гульсина «колдовала» с лошадками, отпаивая их известными только ей сборами трав, спасая их от сапа, мыта, лишаев и других опасных конских болезней. К весне небольшой табун не только был сохранен, но и пополнился к ее великой радости двумя жеребенками, к которым она относилась, словно к своим родным деткам, не оставляя без внимания ни днем, ни ночью в первое время после рождения. Видя усердие нового конюха по уходу за лошадями, начальство направило на ее попечение десяток рабочих быков, которых поместили в стойла рядом с ними. И она вынуждена была согласиться, - время военное, не поспоришь.

Ефим прошел под навес дровяника, присел на пенек и закрутил цигарку, затянулся ядреной махрой и закашлялся. Рана в легком, полученная на австрийском фронте в германскую войну стала давать о себе знать. Посмотрел на тлеющий огонек и вьющийся густой дым самокрутки, вздохнул и бросил ее под ногу. Скоро год, как вернулся он с Гулей на свою пасеку, что стояла в пойме реки Увельки, недалеко от села Водопойка. Пришлось немало потрудиться, чтобы восстановить ее и приготовиться к медосбору этого года. Все напоминало здесь о сыне и оттого щемило под сердцем. Но он верил, что пройдет время и Федор вернется в их дом.

В июне сорок первого года, вернувшись со свадьбы Михаила, Федор с Артуром пошли в военкомат, записываться добровольцами на фронт. Артуру исполнилось девятнадцать лет, и он осенью должен был призваться на службу в ряды Красной армии. Ефим с Гульсиной простояли несколько часов с ребятами возле здания военкомата, пока не подошла их очередь. Решению Федора и Артура не препятствовали. Понимали, что это бесполезно. Молодежь, выросшая и воспитанная в годы Советской власти, безоговорочно считала своей святой обязанностью встать на защиту Отечества от агрессии фашистских орд, вероломно нарушивших границы Родины.

В рядах добровольцев, ждущих приема в военкомат, царило приподнятое настроение. Парни и уже зрелые мужики, в окружении жен, девушек, матерей, отцов шумели, смеялись, и в их поведении не ощущалась тревога и страх от начала войны. Ефиму знакомо было то чувство подъема, когда он, казак Оренбургского Казачьего Войска выезжал на фронт на империалистическую войну с германцем, как стали называть ее сейчас. Так же думали, что ненадолго покидали родные места, с быстрым разгромом врагов вернутся домой победителями. А оно обернулось вон как. На много лет случилась бойня, сначала с врагами Отечества, а затем меж собой. Сколько крови пролилось, сколько народу полегло, горе в каждой семье поселилось. Весь мир и старый уклад после той войны перевернулся.

Сегодня он эту эйфорию своих земляков не разделял. Глядел на гомонящую разноцветную толпу, хмурился и молчал, время от времени обозначая желваками свое отношение к происходящему, словно пережевывал что-то. Иногда его взгляд останавливался на пожилых, убеленных сединой стариках и возрастных мужиках - и в их глазах он не видел блеска, в отличие от большинства присутствующих. Понимал, что они, прошедшие через эти испытания и оставшиеся в живых, разделяют его раздумья.

Первым вышел из здания военкомата Артур, радостно улыбающийся, и размахивающий синим листком в руке.

- Вот она повестка! Двадцать пятого на сборный пункт к семи утра, быть готовым к отправке в ряды Красной армии. - Радости его не было предела, он со смехом обнял Гульсину и Ефима.

- Успеем разбить фашистов, как в том кинофильме, «Если завтра война». Сейчас Федька выйдет, и мы вместе с ним воевать будем, - сжал кулак и помахал им, грозя врагу.

Ефим обнял Артура и Гульсину. По ее щеке скользила слеза от известия, что с племянником, которого она вырастила как родного сына после смерти младшей сестры в голодный двадцать второй год, придется проститься уже завтра, провожая на войну. Сам Ефим с тревогой поглядывал на дверь военкомата в ожидании сына. Через нее потоком шли туда и обратно мужчины и девушки, но сын не появлялся уже целых полчаса после того, как вышел Артур.

Федор только что закончил десятилетку вечерней школы. Готовился поступать на исторический факультет педагогического института в Челябинске. Сегодня рушились его планы. Война! Вспомнил тогда Ефим, как сын и Миша принесли ему на пасеку старую казачью шашку дедову, которую он не отдал властям, а переломил пополам, объявив себя последним казаком в Лапаевской семье и завещая положить ее в свой гроб. Да брат Митя не позволил сделать это, заявив, что их казачьему роду нет переводу. Случись война, шашки понадобятся, чтобы бить врага. Дедову шашку тайком поправили в кузне и спрятали тогда на пчельнике. А казаков сегодня как бы ни называли - казаками они останутся. Как вчера говорил брат, дело чести сыновей сегодня не посрамить память отцов и дедов на войне, так как рождены казаками, защитниками Родины. Пришло время сына Федора принять дедову шашку, чтобы защитить свое Отечество.

Федор появился неожиданно, и по его виду было видно, что ужасно расстроен. Артур, не замечая его настроения, первым бросился к нему:

- Что, Федька, когда тебе на сборы, двадцать пятого, как и мне? - Но, увидав понурый вид побратима, примолк, ожидая ответа.

- Сказали, что пока на мой год призыва нет. Жди, как только объявят, повестка придет. Сколько ни уговаривал взять добровольцем, не согласились. Чуть ли не насильно выдворили от военкома, чтобы не задерживал прием.

Ефим ободряюще похлопал по плечу сына

- Придет, придет. И на тебя войны хватит. В том у меня сомнений нет. - И вздохнул. Хотел сказать, что немцы - народ боевитый и просто так, в короткое время, им хребет не сломать. Затянется война. Вон, Нюрка вещала давеча - на целых четыре года. Как судить по прошлой войне с ними, так и будет. Но не стал говорить вслух. За мысли такие в военное время могут объявить в пораженчестве, в его-то статусе бывшего белогвардейца и реэмигранта из Китая, побывавшего в застенках НКВД, второго чуда будет, к стенке без суда и следствия поставят.

Утро двадцать пятого июня выдалось ясным и безоблачным, предвещаюшим день жарким. В семь часов возле правления «Кочкарьзолото» собрались пластовские призывники в окружении многочисленных провожающих.

Отцы, матери, жены, невесты, друзья, знакомые, обступили их плотным кольцом, стараясь быть ближе к родному человеку, сегодня уходящему на войну. Матери, жены, невесты прижимаются к своим любимым мужчинам. С любовью и нескрываемой печалью внимательно следят за каждым взглядом, жестом, движением, стараясь запомнить навсег-да дорогой образ, предупредить их желания на прощание. Здесь же и дети. Старшие стремятся быть ближе к отцам, а те младших держат на руках, прижимая к груди, запоминая тепло родного детского тельца. Многоголосый гомон стоит над площадью. Каждый что-то советует, наставляет, а все кажется не то, что нужно сказать. И что-то остается недосказанным, невысказанным. А кто-то просто рыдал, утопив заплаканное лицо на груди любимого сына, мужа, отца.

Гульсина прижалась к плечу Артура и что-то, утирая слезы, шепчет ему на своем родном татарском языке. Он гладит ее руки и наклоном головы соглашается с ней:

- Эней (татарск. - мама), знай, что я тебя очень люблю! Ты для меня всегда есть мама. Дядя Ефим, береги мою маму, она у меня самый дорогой и родной человек на земле. Я вас с Федькой тоже люблю. Тебя, брат, - обратился он к Федору, - буду ждать на фронте, чтобы вместе бить ненавистного врага.

Затем, приподнявшись на цыпочки, стал крутить головой, ища кого-то. Увидев среди гомонящей толпы девушку, просиял от радости и замахал ей рукой, приглашая подойти к нему.

Стройная, смуглая лицом, с двумя длинными, черными, как смоль, косичками, в простеньком ситцевом, в цветочек, платьишке, девушка, смущаясь присутствия Гульсины и Ефима, подошла к Артуру, не поднимая глаз. Артур порывисто взял ее ладони и поцеловал их.

- Эней, это Диляра, что означает «сердце». Так на русский переводится ее имя. Она будет ждать меня. Эней, дядя Ефим и ты, брат, - знайте, что это моя любимая девушка. Когда я вернусь, мы обязательно поженимся.

После признания Артура Диляра раскрыла свои глаза, они под ресницами оказались карими, по-оленьи большими и утопающими в слезах. Не выдержав чужих взглядов, закрыла их руками и уткнулась в грудь своему любимому.

Рядом с ними развернул меха гармошки молодой парень и запел прощальную печальную песню мужиков и парней, уходящих на войну, знаменитую «Последний нынешний денечек»:

Гуляю с вами я друзья,

А завтра рано, чуть светочек,

Заплачет вся моя семья,

Заплачет мать моя родная,

Заплачут брат и мой отец,

Еще заплачет дорогая,

С которой шел я под венец.

Казалось, сама природа притихла, загрустила вместе со всеми. В нагретом воздухе сникли на деревьях листья, выглядели печально и грустно, словно переживая этот тяжелый час вместе с людьми.

Появившиеся военные во главе с лейтенантом отдали команду призывникам построиться в две шеренги, затем поднялись на помост, где уже находились городские власти и, после непродолжительных напутствий, объявили посадку в рядом стоящие три грузовые полуторки.

Под звуки марша духового оркестра - последние прощальные объятия с родными, от которых с трудом отрывались будущие бойцы, прыгали в кузова автомобилей. Пыль за отъезжающими машинами и бег ребятишек вслед за ними - все, что запомнилось Ефиму в день первых проводов на войну пластовчан. Этот день был одинаково похож для всех граждан, во всех городах и селах огромной страны - торжественный в своей значимости священной защиты Отечества и печальный от разлуки детей с отцами, матерей с сыновьями, жен с мужьями, молодых парней с любимыми. Надеялись, что они живыми и здоровыми вернутся домой. Но он, прошедший две войны, понимал, что это будет не так, многие останутся навсегда на полях жестоких сражений с врагами.

Каждый последующий день проходил в ожидании сводок «Информбюро», которые голосом Левитана вещали об упорных боях на линии фронта и вынужденных оставлениях городов. К сентябрю сводки становились все тревожнее и тревожнее, враг существенно продвинулся к Москве и Ленинграду.

Ждали писем от Артура. Первое пришло в июле, где он писал, что в течение месяца прошел боевую подготовку в поселке Алкино в Башкирии и теперь направлен на фронт. Еще два письма пришло в августе, где он ничего не говорил о том, где находится. Гульсина заходила к Диляре, ей он писал чаще, но при каждом вопросе, что же он пишет ей, она краснела, показывала треугольнички, бережно перевязанные ленточкой, говорила, что он жив, здоров, скучает. Конечно, что мог писать парень любимой девушке, как не о любви к ней? Гульсина понимала смущение Диляры, обнимала ее и была рада тому, что приемный сын жив. Тревога за него отступала на некоторое время, только беспокойство было все время рядом, не уходило.

Первые похоронки стали приходить с начала июля. Если ранее Ефим не замечал за Гульсиной особой религиозности, то теперь она стала совершать ежедневный намаз, вспомнив все молитвы к Всевышнему. В это время он сам оборачивался к своим иконам и крестился. Федор молча глядел на них, понимая, что старшее поколение выросло с Богом и в трудные времена всегда обращается к нему за помощью и облегчением. Он за это время не пропустил ни одного дня, чтобы не отметиться в военкомате, решил повременить с поступлением в институт, считая, что добьется отправки на фронт в ближайшее время. Так и случилось. В начале сентября стали призывать его год. Проводы были уже не такими торжественными, как в первый день после объявления войны и не такими массовыми. Вместе с Федором было всего шесть его одногодков, молодых, розовощеких, стриженных наголо парней. Ефим сдержанно обнял сына на прощание, перекрестив его:

- Береги тебя Бог, сын! Возьми ладанку, что мне матушка дала, когда уходил я на войну с германцем. Била меня судьба, да Бог уберег, умереть не дал, потому что материнскую ладанку сохранил. И ты ее храни, что бы ни случилось, на ней тепло рук твоей матери осталось.

С тяжелым сердцем вернулись они с Гульсиной домой. Теперь молиться придется вдвойне за сыновей, сегодня он в полной мере ощутил, что значит провожать родных детей на войну. Сам рожден был в казачьей семье, где с самого детства готовили воинов, служба их была основным предназначением, как и участие в войнах. Родительские благословления у казаков были торжественными, но за ними скрывались такие же, как у него сегодня, чувства боли и тревоги за сыновей, не всем из которых было суждено вернуться с полей сражений в отчий дом.

Следующий день для их семьи навсегда остался черной датой. Пришла похоронка на Артура. Для Гульсины рухнул мир, последний родной человек из некогда большой семьи Рамазановых. Она осталась одна. Отец, мать и шесть сестер с детьми сгорели в огне гражданской войны, умерли от голода начала двадцатых годов. Артура она растила и воспитывала с годовалого возраста после смерти младшей сестры.

Похоронка извещала, что красноармеец Артур Булатович Рамазанов, 1921 года рождения, погиб смертью храбрых в боях за освобождение города Ельни 02.09.1941 года, захоронен в братской могиле на кладбище города Ельни. Когда слезы скорби иссякли у Гульсины, она, застывшая в своем горе, скомкав похоронку в руке, глядела в окно, за которым был яркий солнечный день, и только повторяла:

- Ай, Алла! Что я скажу Диляре? Бедная моя девочка, как я ей скажу, что ее жених, мой сын Артур, больше не придет к нам, не станет отцом их детей, не обнимет свою мать. Что я ей скажу…?!

Тяжелыми были эти дни для Ефима. Жалость к жене рвала сердце и усиливало боль за судьбу Федора. Он, как мог, утешал ее. Однажды, взглянув ей в лицо, отметил, что оно, такое притягательно красивое, застыло в своей красоте, словно каменный цветок из бажовской сказки о Хозяйке медной горы, перестало излучать тепло. Почти год прошел, пока она немного оттаяла и стала похожа на прежнюю Гульсину. И все это время она не теряла надежды, что Артур вернется, а похоронка была отправлена ошибочно.

Федор слал письма регулярно, рассказывал о своих товарищах по службе, боевом настроении и ничего не говорил о жестоких боях, в которых пришлось ему участвовать в битве за Москву. Ефим, после чтения их, всегда, глядя на образа, крестился, желая одного - оставаться живым сыну.

Но, как говорят в народе, - беда не приходит одна. В июле сорок второго года Ефиму вручили извещение, что Федор в боях под деревней Мясной Бор, Новгородской области, проходивший службу в рядах 2-й ударной армии, попал в окружение и пропал без вести. Он понимал, что это не похоронка, что, возможно, сын живой, находится в плену или ранен и скрывается в тылу у врага до выздоровления, чтобы затем перейти фронт и вновь встать в строй бойцов Красной армии. С тем продолжали жить в ожидании известий о Федоре и Артуре.

В октябре сорок второго года еще один удар перенес Ефим - смерть брата Дмитрия. После его похорон задумался о своем возвращении в родной Увельский поселок. Большой дом Гульсины без сыновей стал тяготить его пустотой. Еще раньше он чувствовал себя в нем неловко, словно примак, а не самостоятельный муж. Не принято было так у казаков, чтобы жить в родительском доме жены. Кроме того, Арина со Стешей, которая была в положении, остались одни, без мужской поддержки в эти трудные дни. Иван ушел на фронт в мае сорок третьего, Демьян нес службу на Дальнем Востоке. Он не считал их чужими. Арина - мать их общих сыновей, а Миша был родным племянником. Завел разговор о возвращении с Гульсиной и, к своему удовлетворению, нашел понимание.

В июле они переехали в дом на пчельнике. Ефим оглядел его с внешней стороны и похвалил себя за то, что успел до своего ареста в тридцать восьмом году провести ремонт и перекрыть крышу. Оставалось поставить печь, о которой они думали еще с Федором. С помощью местного старика-печника соорудили ее к осени. Гульсина навела уют внутри избы, как умеют это делать из малого только умудренные опытом настоящие хозяйки.

Ефим решил скрутить еще одну цигарку, тяжкие воспоминания о сыне и родных саднили сердце. Застучали по пыли на земле первые капли дождя, он, уверенно набиравший силу, превращался в мелкий и нудный, на весь день.

Вновь дыхнул табачного дыма и закашлялся. Не идет сегодня курево. Бросил цигарку под ногу и стал давить ее сапогом. Ннеожиданно под ногой что-то сверкнуло металлом в пыли. Ефим увидел пуговицу. Пуговица была с солдатской шинели. Сразу на память пришло, как она попала в его дровяник.

Январь начала сорок четвертого года выдался снежным, вьюжным и морозным. Местами наметы снега доходили до верхних венцов дома. Ранним утром Ефим вышел протоптать тропу в дровяник, чтобы набрать дров для печи и, к своему удивлению, обнаружил лежащего возле поленицы человека. Поза, в которой он лежал, говорила о том, что он замерзал. Затащив его в дом, по обмундированию понял, что это военный в звании рядового. Он был совсем юным, на тонкой шее ярко выделялись синие жилки. Обмороженные щеки засвинцевели, пальцы рук едва шевелились. Сказать что-либо он не мог, стучал зубами и нечленораздельно мычал. Раздев его, натер самогоном, что принес незабвенный старый друг Никитка Попов из Водопойки, снова зачастивший в гости, как только Ефим вернулся на пчельник. Ложкой разжав зубы солдата, влил горячительный напиток ему в рот для разогрева нутра. После всех манипуляций, укрытый одеялом, парень заснул.

Ефим с Гульсиной задумались, как попал солдатик к ним на пчельник. Первое, что пришло на ум, - он шел к ним с известием о Федоре или Артуре, не хотелось думать, что мог солдатик сбиться с дороги и по ошибке вместо Водопойки, что была рядом, забрел к ним, но, потеряв силы и замерзая, укрылся в дровянике. Но, почему не постучался в дом? Так, терзаемые любопытством ждали пробуждения нежданного гостя, чтобы задать ему эти вопросы, а тот проспал до самого позднего вечера.

- Как звать тебя, сынок? - За ужином, глядя на то, как он жадно ест тушеную картошку на молоке, закусывая краюшкой хлеба и не прожевывая, торопливо глотал пищу, словно боялся, что ее у него отнимут, спросил его Ефим.

- А я тебя знаю, дядька Ефим! Водопойский я, Володька Попов, внук Никиты Пантелеевича Попова. Должен помнить меня, мы с ребятами подсластиться медом не раз на пасеку приходили.

- Во как! - удивился Ефим. - Что же ты к деду-то не пошел, а ко мне свернул? С Увелки дорога прямая до Водопойки.

Парень прожевался, замялся и затем неожиданно, в голос, завыл:

- Нельзя мне напрямки к деду. Сбежал я с Чебаркульского военного лагеря, что мобилизованных к фронту готовят. Оголодали мы там, замерзли в бараках. Офицера гоняют нас денно и нощно. Кто не справляется с заданиями, наказывают жестоко, вне очереди выставляют постовыми на холоде. Так я провинился, что у гранаты чеку выдернул, а бросить, как не силился, не смог. Сильно ругали меня за то, что своих товарищей погубить мог. Затем закрыли в холодной землянке без обеда и ужина, чтобы подумал, как с фашистами драться буду, коли ни стрелять, ни гранату бросить не могу. Осерчал я тогда на всех, да и на себя тоже, что такой негодный к войне оказался. Хотел повеситься, да тоже воли не хватило. Как освободили, так тайком и ушел из лагеря. Одумался, когда уже до Кундравов дошел, да уже поздно было. Нам еще раньше объяснили, - кто самовольно часть покинет, тот дезертиром будет, за то одна кара - расстрел. Решил, что расстрела мне теперь не миновать, так хотя бы с родными напоследок повидаться. Из родных у меня дед да две старших сеструхи остались. Отец погиб на фронте еще в сорок первом годе, а мамка до войны умерла. - Размазывая слезы по обмороженным щекам, поведал он свою историю.

Гульсина спрятав руки под передником, слушала парня, поджав губы. Было непонятно, жалеет она его или, наоборот, презирает за трусость. У Ефима заклокотало все внутри от гнева в ходе рассказа дезертира о своей несчастной судьбе.

- К нам-то зачем явился, коли к деду шел? Сукин ты сын! - Не сдержался он. Его Федор пропал без вести, Артур погиб, сын Иван вернулся с фронта без ноги, Демьян томится в тюрьме у японцев. Племянник Матвей погиб, да нет, наверное, ни одной семьи, где бы не оплакивали близких, отдавших жизнь в борьбе с врагом. Сколько еще в этой скорбной чаше горя, что придется испить ее до дна? А этот трус испугался трудностей и лишений воинской службы, даже не подумал о мщении за гибель отца на фронте, стал дезертиром.

- Ты бы, дядька Ефим, сообщил по тихому деду, что на пчельнике я покуда, чтобы встретиться с ним, да жратвы какой принес.

- Ишь, что удумал, чтобы я, старый казак, у дезертира на побегушках был! - Вгорячах ответил Ефим и отодвинул чашку с картошкой от него. - Вот Бог, а вот порог! Шел бы ты от греха подальше, не то не сдержусь, скручу тебя и властям сдам.

Гульсина положила руку на плечо Ефима, стараясь удержать его гнев, подвинула чашку с едой к парню

- Ешь, егет.

Внук Никитки заторопился с едой, боясь, что суровый хозяин вновь ее отнимет у него. Глядя, как он ест, и при этом вспухают синие жилки на его тонкой шее, Ефим умерил свой гнев.

- Лет-то тебе сколько?

- Семнадцать прошлым летом исполнилось.

- Ты вот что, парень, для себя беды уже наделал, деду беды этой не неси. Он у тебя в гражданскую войну за советскую власть воевал, в колхозе его уважают. Прознают, что внука-дезертира укрывает, могут и его к ответу притянуть. Нам тоже не поздоровится за то, что тебя обогрели и накормили. Время военное, дезертирства не прощают. Да и память отца не позорь, что геройски на фронте погиб. Мой совет тебе - вернуться в часть и повиниться, может, и простят твою отлучку.

На том и порешили. Собрала Гульсина ему еды в дорогу, и проводили с пчельника. Дошел он до Чебаркульского лагеря или нет, до лета было неизвестно, но в последний приход Никитка похвастался, что внук его воюет и медалью уже награжден. Правду сказал или нет? С него станется преувеличить геройство внука.

«Ну и слава Богу! Дошел, значит, солдат Владимир Попов, очистился от позора дезертирства, как ему это удалось, не ведомо», - с облегчением подумал Ефим, сунув пуговку в карман. А о том, что был он зимой у него, Никитке не сказывал.

Весь день он занимался перебором рамок для ульев. Взяток нынче должен быть знатным. Сдача меда в колхоз будет выше нормы. Гульсина, несмотря на непрекращающийся дождь, ушла в поселок на конюшню к своим лошадям. Ближе к вечеру он увидел ее, бегущую к пчельнику, промокшую насквозь, но с радостным блеском в глазах.

- Федя, Федя! - Обнимая мужа, прошептала она и протянула треугольник письма.