С. Иванов

ГЛАВА 3

Демьян остановился, пропуская отряд марширующих русских фашистов Радзиевского по главной улице Харбина. Большинство из них были юношами до двадцати лет, с лицами русаков, что всегда вызывало отвращение от одного вида этих мерзавцев, считавших себя русскими, когда уже два года на родине предков идет кровавая война с их кумиром Гитлером и нацистами.

Они, высоко задрав подбородки, лихо топали по бетонке, размахивая в такт шагов руками. Особое внимание русские фашисты уделяли нацисткой символике и атрибутике, стараясь скопировать ее у довоенных немецких штурмовиков, которых он видел в документальных фильмах про фашистскую Германию, часто демонстрируемых японской администрацией в местных кинотеатрах.

У харбинских фашистов имелась своя униформа, которая состояла из черной рубашки, черного кителя с золотыми пуговицами, со свастикой. Черная фуражка с оранжевым кантом и свастикой на кокарде посередине, ремень с портупеей, черные брюки-галифе с оранжевым кантом и сапоги. На левом рукаве рубашки и кителя, чуть выше локтевого сгиба, нашивался оранжевый круг, окаймленный белой полосой с черной свастикой посередине. На обшлаге левой руки нашивался партийный иерархический знак. Партийный значок представлял из себя двуглавого орла, который гордо восседал на свастике. В приветствии поднимали правую руку от сердца к небу, восклицая: «Слава России!». Желтые и оранжевые цвета означали, что они представители фашистов в «Желтороссии», как назывались эти территории вокруг Харбина.

Пакт Молотова-Риббентропа стал для русских фашистов в Китае крайне неприятным сюрпризом. Нападение Германии 22 июня встретили с ликованием, в ожидании, что японские милитаристы тотчас вступят войну против СССР, поддержав своих союзников на западе, разорвав Пакт о нейтралитете между Японией и СССР от 13 апреля 1941 года. Договор был заключен в результате дипломатических усилий Советского правительства и разведки, убедивших японцев в наличии значительных воинских формирований на границе соприкосновения.

Капитан Лапаев в своей повседневной работе в консульстве также был причастен к этому важному для страны результату. Осенью 1941 года, Япония, сделав оценку своих агрессивных действий на Халхин-Голе и озере Хасан, подтвердила свой нейтралитет, что позволило перекинуть воинские соединения на западный фронт и отстоять столицу нашей Родины Москву.

Демьян, провожая взглядом фашистов, не удержался и плюнул им вслед. Вице-консул сегодня сообщил, что ноты Советского правительства в отношении РФП возымели действия, и японская администрация приняла решение о ликвидации нацистских формирований в Харбине и аресте их главаря Радзиевского, заподозрив, что он работает на советскую разведку, - с подачи резидентуры, организовавшей «утечку» совершенно секретной информации.

Демьян шел на очередную конспиративную встречу с членом правления Оренбургской казачьей станицы имени Дутова Степаном Федоровичем Лапаевым. Встречи с земляками стали регулярными, на них обсуждались вопросы удерживания казаков от участия в провокационных мероприятиях японцев против СССР. Несмотря на установленный нейтралитет, инциденты на советско-маньчжурской границе случались регулярно, часто с привлечением враждебно настроенных к Советскому Союзу белоэмигрантов.

В Харбине значительная их часть рассматривала начало войны с фашистской Германией как новый этап гражданской войны. Лозунг «Хоть с чертом, лишь бы против большевиков» был для них определяющим.

С началом войны в русской диаспоре произошел раскол. Самые правые из числа эмигрантов, активно боровшиеся против СССР со времен гражданской войны, и наиболее враждебно настроенные к советской власти эмигрантские организации, созданные японцами, - такие, как БРЭМ и его филиалы - приветствовали начало войны. Желали вступления Японии в войну против СССР на Дальнем Востоке.

Принять, чью-то сторону было непросто. Земляки-станичники горячились при встречах с Демьяном, задавая себе и ему вопрос: что сегодня важнее - Россия красная или Россия - Родина? Мы белые или мы русские? Эта раздвоенность была мучительной и требовала выбора.

Степан Лапаев, будучи атаманом станицы, прервал все споры станичников и решительно заявил:

- Мы, оренбургские казаки, прежде всего - русские! А тут, вы, как понимаете, напали на нашу страну давние враги - германцы. Мы русские православные казаки, хотя и бывшие белые, пусть сегодня волей судьбы оказались на чужбине, но испокон веков были защитниками нашего Отечества. Что же нам сегодня - желать, чтобы землю православной России-матушки топтал враг? Не бывать этому, браты! - Стукнул он кулаком по столешнице и продолжил:

- Ты, Демьян Дмитриевич, так и передай своему руководству. Мы все сделаем, чтобы наши станичники, несмотря на былые распри с Советами, сегодня на стороне нашей Святой Родины были, и по мере возможностей будем помогать ей в борьбе против германских захватчиков. Так, браты? - Обратился он к казакам.

- Любо, атаман! Любо! - загудели они в ответ.

Однако, незначительная часть казаков во главе с генералом Зуевым, действующим атаманом Оренбургского Казачьего Войска в эмиграции, встала на сторону Германии в борьбе против СССР.

Атамана Лапаева безоговорочно поддержали авторитетные казаки-станичники - подхорунжий Михаил Баландин, казак Антон Мохирев, прапорщик Федор Петухов, младший урядник Матвей Печеркин. С их помощью в станице старались избежать службы в воинских подразделениях, подконтрольных японцам. В 1942 году в Харбине была объявлена мобилизация русской молодежи для службы в бригаде «Асано», названной в честь японского военного советника полковника Асано Такаси. «Асановцы» принимали участие в карательных мероприятиях против китайцев и в провокациях на границе с СССР. Стоило отдать должное Правлению станицы, мобилизованных оренбургских казаков в бригаде не было, - они ссылались на то, что если казачество входит в «Союз казаков на Дальнем Востоке», то служба предполагалась в казачьих формированиях.

Во главе всей казачьей белоэмиграции еще с гражданской войны стоял атаман Семенов. Он поддерживал тесные контакты с японскими военными, надеясь на их помощь в создании буферного государства на Дальнем Востоке, в Сибири, Забайкалье. Японцы, со своей стороны, рассматривали Семенова, как вероятного кандидата на пост руководителя государства Сибир-Го - аналога марионеточного Маньчжоу-Го, находившегося под властью Токио.

И, действительно, было на что рассчитывать - у Семенова были не только верные ему казачьи войска, но и агентурная сеть на советской территории. Разумеется, японцы не могли оставить такие ресурсы без внимания, и полковник Исимура, начальник 2-го разведывательного отдела Квантунской армии, предложил Семенову начать подготовку белоэмигрантских отрядов для борьбы с Советским Союзом. Нападение Гитлера на СССР атаман поддержал, заявив: «У нас нет другого правильного пути, как только честно и открыто идти с передовыми державами «оси» - Японией и Германией».

Отслеживая оперативную обстановку среди казачества в Маньчжурии, капитан Лапаев с удовлетворением отмечал, что значительная часть оренбургских и уральских казаков атамана Семенова не поддержала.

Оборонцам приходилось проявлять осторожность в отношениях с верхушкой казачьей эмиграции и японской администрацией в Харбине, чтобы не выдать свою явную сторону в борьбе с фашистами на Родине.

К сорок третьему году японская военная миссия в Харбине ужесточила режим в отношении русской диаспоры. Ограничили появление в определенных районах города, посещения учреждений, вменили в обязательное ношение на лацкане пальто бирки с определением национальной принадлежности. Русским школьникам в государственных школах надо было начинать день с поклонов в сторону японского микадо. Верхом святотатства было требование поместить изваяния их богини Аматерасу в православные храмы…

Демьян несколько раз тщательно проверился, прежде чем подошел к небольшому домику рядом с Московским ипподромом, на котором японцы устраивали военные учения, тренировались штыковому бою на соломенных чучелах. Рядом рос огромный бурьян, где играли русские ребятишки в казаки-разбойники. Скучающий японский часовой подозвал их к себе и стал угощать конфетами.

Он поежился… что-то не совсем по нраву ему стало от местонахождения конспиративной квартиры рядом с расположением значительного скопления японцев.

«Ранее чаще встречались с земляками на Лебедином озере, и какого лешего Степан изменил место встречи?» - с раздражением подумал он, стукнув в дверь. Дверь открыл Матвей Печеркин, проводил через узкую прихожую в большую комнату. Степан Лапаев с товарищами, которые все были знакомы ему, сидели за круглым столом, заставленном закусками и бутылками с водкой. Дым клубился под потолком от курева. Все сидели молча, кто-то, опустив голову, кто-то опершись головой на руку, слушали патефон, - с пластинки проникновенно с глубокой грустью, звучал неповторимый голос Вертинского. Он исполнял свою песню, любимую в эмигрантской среде - «Пред ликом Родины»:

Мне в этой жизни очень мало надо,

И те года, что мне осталось жить,

Я бы хотел задумчивой лампадой

Пред ликом Родины торжественно светить.

И будет мне великою наградой

И радостно и драгоценно знать,

Что в эти дни тишайшею лампадой

Я мог пред ликом Родины сиять.

Демьян остановился, пораженный видом, царившим в помещении, больше похожим на атмосферу кабака, а не конспиративной квартиры, где решались серьезные вопросы взаимоотношений представителя Советского государства с оренбургскими казаками. Степан, упредив его немой вопрос, заговорил первым:

- Ты, братка, не метай искрами из глаз. Празднуем мы сегодня победу русских войск в битве под Курском. Бит супостат фашистский вчистую, теперь гнать его будут до самого поганого логова в Берлине. Держи вот, - протянул он наполненный до верха граненый стакан с водкой, точно такой, какие были только на Родине.

«И где его только взяли в Харбине. Пьют казаки по-русски, - подивился он, но возражать не стал. - За победу выпить не грех».

К середине 1943 года оборонческие настроения в Харбине среди эмигрантов усилились, особенно после разгрома армии Паулюса под Сталинградом, который чаще называли по старому - Царицыным. Но это не афишировалось, так как японская жандармерия не приветствовали эти настроения. Могли предъявить обвинение в сотрудничестве с Советским консульством, которое продолжало функционировать в эти годы и информировать население Харбина о событиях в Советском Союзе. За это могли без объяснений бросить в тюрьму. Те, кто имел радиоприемники, ночью, не зажигая света, слушали советские радиостанции и знали подробный ход военных действий на советско-германских фронтах из первоисточников. В случае выявления таких лиц им так же грозило тюремное заключение.

- Как, братка, мы желали бы сейчас быть в одних рядах со своим народом и бить германца. Били мы германца, браты? - Обратился он к сидящим за столом казакам.

- Били Степан Федорович! Еще как били! - Зашумели в разноголосье они.

- А ты знаешь, Демьян Дмитриевич, кто в ту войну с германцем первым георгиевским кавалером за героические подвиги стал? - Обратился к нему казак Иван Овчинников. – Все-то думают, что это донской казак Кузька Крючков! Ан нет! Хотя, он тоже казак боевой, свои Георгии заслуженно получил, хаять его не буду. А вот первым полным георгиевским кавалером стал наш казак с Оренбургского войска, Миасской станицы Иван Пашнин. Служил он разведчиком 3-го Уфимско-Самарского казачьего полка в Галиции. Главнокомандующий русской армии Николай Николаевич Романов лично подарил ему чистопородного коня, а земляки с третьего Троицкого отдела собрали деньги и справили именное оружие. Таких, как есаул Иван Пашнин, георгиевских кавалеров достаточно у нас. Да ты сам видел список в Правлении станицы. Иван с нами, в Харбине, был до начала тридцатых годов, да только тоска его по Родине и сродственникам так заела, что он, в отличие от многих наших, не побоялся Советов и вернулся к отчему дому в России. Думаю, с Божьей помощью жив еще лихой казак, свой героизм сегодня на фронтах с германцем проявляет. Я уверен, что он к своим крестам еще ваши советские ордена добавит.

«Сгорают души казачьи на чужбине, когда на их Родине идет смертельная схватка с давним врагом земли русской, а они не могут принять участие в этой святой битве, как исконные защитники Отечества на протяжении многих веков», - подумал Демьян.

- Ты, Демьян Дмитриевич, поговорил бы со своим руководством, чтобы нам, казакам, в этот час забыть все обоюдные обиды и позволено было вернуться на Родину, чтобы сражаться с ненавистным врагом. Не утратили мы еще сил и боевого задора, шашку в руке крепко держим. Так, казаки! - Ища поддержку, он обратился к своим товарищам.

- Любо, атаман! Любо, правильно говоришь, - поддержали они желание Степана Лапаева.

Патриотичный запал казаков радовал Демьяна. Он знал, что большинство оренбургских казаков желали скорой победы над фашистской Германией и переживали за то, что не в силах оказать помощь Родине в битве с захватчиками.

- Здесь наша война! - Прервал он казаков. - Сколько сил мы с вами положили, чтобы японцы не пошли войной против нас? А это позволило перекинуть дополнительные войска на запад и одержать победы под Москвой, Сталинградом и теперь, в Курской битве. Сломали хребет фашистам. Теперь только вперед, до полного освобождения родной земли и до Берлина, чтобы эту чуму закопать навечно в его руинах. Есть ваш вклад в разоблачении японской агентуры и диверсантов, засланных в Забайкалье и Приамурье с враждебными целями. Расслабляться нам с вами не след, порох должен быть сухим, шашки острыми. Как расправимся с Германией, придет черед японской военщины.

Еще раз, оглядев шумное застолье казаков, решил, что в том возбужденном состоянии отмечавших победу русских войск под Курском, серьезного разговора сегодня затевать не стоит, поспешил покинуть их гостеприимную кампанию, условившись о новой встрече со Степаном в месте, отвечающем всем условиям конспирации.

Вновь проходя мимо ипподрома, где японцы занимались экзерцициями, обратил внимание на то, что от часового стали разбегаться в разные стороны ребятишки, которых он ранее угощал конфетами. Одного пацаненка солдат свалил на землю, прижал ногой и стал тыкать штыком, при этом не обращая внимания на его вопли, заразительно ржал. Демьян увидел, как на груди мальчика рубашка окрасилась кровью, что японца только раззадорило, и он продолжал наносить режущие движения острым штыком по всему его худому тельцу.

- Твою мать! - Не сдержался он и кинулся к часовому, с ходу ударил его в голову. Низкорослый японец взвизгнул от боли и отлетел в сторону на несколько метров, но «арисаку» из рук не выпустил, и, ударившись о землю, непроизвольно нажал на курок. Громом прозвучал выстрел, пуля чиркнула по бедру Демьяна. На выстрел и крики часового с поля ипподрома бежали солдаты во главе с офицером, с винтовками наперевес и с примкнутыми плоскими штыками.

Демьян осознал всю серьезность своего положения. Нападение на часового в любой армии считалось тяжким преступлением и не оставалось без последствий. Рассчитывать на дипломатическую неприкосновенность в данном случае, не приходилось. Бежать не мог, левая нога онемела и затекала кровью. Успел оглянуться на место, где лежал истязаемый японцем паренек, но там его уже не было. Он, прижимая располосованую в лохмотья, окровавленную рубашку к груди, уже присоединился к своим товарищам, и они со всех ног покидали пустырь, скрываясь за кустами. От удара прикладом в голову свет померк, и Демьян потерял сознание.

«Опять по голове! Только теперь не казаки, а японцы. Эх, Степан Федорович, не то место ты выбрал для встречи!» - только и успел подумать Демьян...

Июльским утром, солнце едва пригрело землю, как он, крепко держа за руку сына, спустился по пыльной дороге вниз с улицы Советской к речке Увельке. Путь лежал к старой мельнице, стоящей на берегу запруды. Ему очень хотелось показать Сереже любимое место всех ребят, где проходили игрища не одного поколения нижнеувельских казачат.

С раннего детства Демьяна притягивало таинство мельницы. Затаив дыхание, он подолгу сидел на берегу и смотрел, как вода по каналу из пруда падала на лопатки деревянного колеса и за счет этого давления оно со скрипом крутилось, приводя в движение тяжелые, вырубленные из камня, лежащие друг на друге жернова. Мельник ссыпал в бункер над ними зерно из мешков, оно перемалывалось в муку и тонкой струйкой стекалось в деревянный ларь. Демьян поражался силе воды, которая двигала тяжеленные жернова. А еще он очень любил лежать на теплом, прогретом на солнце дощатом полу мельницы, стоящей на сваях над водой и через щели смотреть на стайки окуньков, кормящихся мучной пылью, обильно падающей во время помола.

А сколько пугающих историй было вокруг мельницы и пруда, бытовавших среди станичников. Жили здесь в камышах водяные ведьмы и лешие, и даже русалки, которых, якобы, не раз видели увельчане, едва избежавшие их объятий, чтобы не быть затянутыми в толщу воды.

Демьян ждал, когда подрастет сын, чтобы сопроводить его до любимого места на родной реке, рассказать и показать, как крутится водяное колесо, двигает жернова мельницы, перемалывая зерно в муку, из которой потом бабушка печет хлеб и булки.

Отец и сын ступают на мельничный помост, но доски неожиданно подламывается под ногами и они с шумом падают в воду. Мощный поток тянет их на водяное колесо. Демьян всеми силами старается удержать за руку сына, но попадает в водоворот, он закручивает и вырывает его из захвата.

- Сережа-аа…, Сереж-а-а…, - во весь голос пытается кричать Демьян, но вода заливает рот, он пытается протянуть руку, но не может ею шевельнуть.

- Очнулись, господин капитан? - Услышал он чужой голос. Человек говорил на русском языке, но слишком старательно и правильно.

«Так русские не говорят. Так говорят иностранцы, - мгновенно осознал он. - Я у японцев! Славу Богу, что не тонул он с сыном. Привидится же такое?» Открыл глаза и увидел японского солдата, стоящего напротив с ведром воды, и готового опрокинуть его на Демьяна. Как оказалось, не первое. У ног находилось еще два порожних.

«Вот откуда вода», - чувствуя холод от влаги по всему телу и окончательно приходя в себя, понял он. Попытался смахнуть с лица остатки воды, но не смог пошевелить руками, они были накрепко связаны за спинкой стула, ноги так же были стянуты веревкой.

Напротив него, закинув ногу на ногу, сидел японский офицер в звании рикугун тайса - полковника императорской армии. Он одной рукой придерживал сингунто - офицерский меч в темно коричневых ножнах, в другой, затянутой тонкой перчаткой, меж пальцами дымилась сигарета. Полковник некоторое время, внимательно вглядывался в лицо очнувшегося от забытья Демьяна, элегантно затягивался сигаретой, выпуская дым в потолок. Потомок древнего самурайского рода, он в девятнадцатом году сменил мундир армейского офицера на гражданскую одежду разведчика-нелегала в России, где пробыл до конца тридцатых, отрабатывая задание командования по изучению обстановки в вооруженных силах Красной армии в Забайкалье и Дальнем Востоке. Когда был решен вопрос нейтралитета Японии в войне с фашистской Германией, он был возвращен в Харбин, где находилась русская эмиграция, для организации разведывательной работы с русскими. Задержание сотрудника советского консульства с неопровержимыми доказательствами нападения на японского часового было настоящим подарком для него. Упустить возможность вербовки он никак не мог.

- Я, полковник императорской армии Муратаги Казуко, поражен тем, что вы, господин капитан, - он раскрыл папку и стал зачитывать текст, - Лапаев Демьян Дмитриевич, родился в 1912 году, уроженец станицы Нижне-Увельской Оренбургской губернии. На службе в погранвойсках с 1932 года, представитель советского консульства в Харбине по урегулированию приграничных инцидентов с 1938 года. Женат. Жена Галина… сын Сергей… и так далее. Как видите, мы располагаем всей информацией о вас и вашей деятельности в консульстве.

Демьян слушал полковника, не удивляясь. Он штатный сотрудник дипломатического представительства в Харбине, не секрет, что в японских спецслужбах имеется вся информация на каждого работника консульства. Главное, чтобы они не выяснили суть конспиративных отношений с оренбургскими казаками.

- И что подвигло вас без всякого на то основания напасть на вооруженного часового, стоящего на посту возле японского объекта? Сразу отвергаю объяснения о временном помутнении сознания.

Демьян дернулся, стараясь освободить руки, но усилия были тщетными. Офицер, видя это, поморщился и на своем языке приказал солдату, стоящему с ведром воды, развязать мокрые узлы на руках и ногах, что сделать ему удалось с трудом.

- Вы, капитан Лапаев, находитесь в хорошо охраняемом здании Харбинской жандармерии, возможность побега исключена. Я думаю, что вы полностью отдаете себе отчет в плачевности вашего положения. Нападение на часового в Императорской Японии карается смертной казнью. В вашем случае - отрубание головы. - В подтверждении своих слов он поставил перед собой самурайский меч.

Демьян размял затекшие руки и ноги, совершенно спокойно выслушал полковника. Изменить что-либо прямо сейчас в его случае было невозможно. Разработанная линия поведения рекомендовала тянуть время, для того, чтобы в консульстве имели возможность выявить обстоятельства его исчезновения и местонахождения. Галина с сыном будут заблокированы в представительстве до выяснения случившегося с ним чрезвычайного происшествия, а затем вывезены в Союз. Он надеялся, что его не посчитают перебежчиком и предателем, иначе Галине придется непросто, объявят ее женой врага народа. Но Демьян не допускал, что дойдет до этого. У резидентуры были агентурные позиции в Управлении жандармерии, уже завтра в консульстве станет известно о нем. Необходимо тянуть время, говорить о своих прямых служебных обязанностях по урегулированию инцидентов на границе.

- Вы понимаете, что от вас требуется. Мы даем сутки для принятия верного решения, иначе, - полковник вынул из ножен меч и приставил к горлу пленника. Демьян почувствовал бритвенную остроту холодного клинка. Японец пристально вглядывался в глаза, надеясь увидеть в них тень испуга. Но лицо Демьяна было спокойным, глаза пленника не излучали ни ненависти, ни страха, ни безысходности. Полковник с достоинством оценил его стойкость.

- Я потомок древнего рода самураев Казуко, мы ценим мужество своих врагов, капитан Лапаев. Если бы вы были самураем в вашем положении, то я с великим почтением позволил бы вам совершить харакири, но, увы, эта честь -только для самураев, - сказал он, вкладывая меч в ножны. - Однако в моей воле оставить вас в живых, заменив казнь отрубанием головы отправкой в лагерь Хагоин, что на станции Пинь-Фань, в 20 километрах от Харбина. В качестве «бревна», для испытаний бактериологического оружия. Смерть от меча для вас будет слишком легкой. В «отряде №731» для империи вы принесете гораздо больше пользы.

У Демьяна непроизвольно дернулась щека при упоминании отряда, о котором ему было хорошо известно. Там японские ученые-изверги проводили эксперименты над живыми людьми, прививая им смертельные штаммы, и другие бесчеловечные опыты. Полковник заметил это и с удовлетворением улыбнулся, поняв по-своему, что его слова достигли результата, и русский капитан дрогнул.