С. Иванов.
ГЛАВА 14
Миша проснулся в прекрасном настроении. За окном едва засветлело от зарождающейся утренней зорьки нового дня. Потянулся всем телом до хруста в костях, окончательно освобождаясь от сладких снов, и решительно встал на ноги. Как был, в одних сатиновых трусах, вышел во двор к турнику, сделал несколько подъемов переворотом, потягал двухпудовую гирю.
Утирая выступивший пот, присел на скамейку и прислушался к звукам просыпающегося Нижнеувельского поселка. Стараясь перекукарекать друг друга, загорланили петухи. Их петух царственно, неспешно, вышел из курятника, расправляя крылья со свисающими до земли разноцветными перьями. Переступая лохматыми лапами, потряхивая большим наливным гребешком, взобрался на стреху сарая, вытянув шею, вступил в дружественный хор вестников нового дня.
Любил Миша эти минуты. Каждое утро, пробудившись с петухами, перехватив кружку молока с краюхой хлеба, спешил в поле, где применял свои агрономические навыки в увеличении урожайности посевов зерновых и других сельскохозяйственных культур. С каждым годом они в районе повышались. Забыты были голодные годы, село стало жить в достатке. Прав был товарищ Сталин, - только крупные общественные колхозные хозяйства способны к росту продуктивности сельскохозяйственного производства и накормить народ.
Но сегодня его мысли были заняты другим. Сегодня его свадьба со Стешей.
- Ох, Стешка, Степка, Степанида Ивановна Согрина! Помотала ты мои чувства к тебе. - Вздохнул Михаил, то ли с радостью, то ли с чувством облегчения, что все сегодня закончится свадьбой и Стеша станет его женой.
Стеша в прошлом году окончила Троицкий зооветеринарный техникум и работала ветеринаром в колхозе. Поздней осенью Михаилу необходимо было встретиться с председателем и решить вопрос по вывозу удобрений на поля. А удобрения в селе были только на скотофермах в виде пресловутого навоза.
Пробираясь по темному коровнику, он увидел девушку, пытавшую напоить пойлом молодого бычка. Тот мотал головой, мычал и отказывался подчиняться, норовя боднуть посудину своими небольшими рожками. Михаил схватил бычка за эти рожки, задрал ему голову, а девушка, раскрыв рот теленку, влила внутрь заготовленную жидкость из посудины. Бычок замотал головой, но, почувствовав свободу, прыгнул в сторону, продолжая обижено мычать
- Горькое лекарство, Борька? Зато здоров будешь, колики пройдут, - ласково проговорила она, успокаивая теленка.
Миша взглянул в лицо девушки и с удивлением признал Стешу Согрину. Знал ее с детства, с девчушек, живущей на соседней улице, но внимания не обращал. Бегала и бегала она со своими сверстниками, звали все ее Степкой, в его окружение из-за малого возраста она не попадала, была младше на пять лет. А теперь перед ним стояла Стеша, - статная, овальное лицо обрамлено золотисто-пшеничными прядями волос, выбивавшими из под платка. На лице выделялись глаза насыщенного голубого оттенка. Их обрамляли длинные пушистые ресницы, отбрасывающие тень на румяные щеки.
Миша вмиг разглядел в солнечных лучах, струящихся сквозь щели в крыше, всю эту красоту и почувствовал, что пропал навсегда, утопая, в голубой бездне ее глаз. Но, взяв себя в руки, проговорил, стараясь произнести вполне серьезно, - хотя получилось как-то приглушенно и с заиканием:
- Ты-ы… не могла б-бы… улыбнуться, а то на улице темно, не могу разглядеть, с кем имею честь участвовать в излечении теленка?
Стеша звонко расхохоталась, а в глазах засверкали искорки, еще больше прожигая все существо парня.
- Что же вы, Михаил Дмитриевич, не признали свою соседку? Знаться не желали, когда малой была? - Продолжала она заливаться смехом.
- Отчего же не признал? Признал - Степка ты Согрина. Затем, осекшись, поправился, - Стеша Согрина.
Вспомнив, как старший брат знакомился со своей будущей женой Галиной, решил не ходить вокруг да около, а сразу выпалил:
- А Степанида Ивановна, выходите за меня замуж?
Стеша еще громче залилась смехом и, захлебываясь в нем, проговорила:
- Видно Лапаевский решительный характер! Только девушке предложение не делают в месте, где навозом коровьим все ясли завалены. Да и стары вы для меня, Михаил Дмитриевич, - хохотала девушка.
Миша, чувствуя себя посрамленным, забыл, зачем пришел на ферму, не замечая коровьих лепешек, пошел на выход.
- Вот остолоп! Нашел место, где предложение девушке сделать. - С остервенением очищая злосчастный, налипший навоз на сапогах о пожухлую траву, руганул себя вслух.
- Ну, Стеша-Степа! Держись! Сама сказала, что мы, Лапаевы, мужики решительные! Станешь ты моей женой, и года не пройдет , - шел, а глаза ее смешливые так и искрили в его видениях.
С этого дня начались его душевные терзания. При не-чаянных с ней встречах в поселке старался не глядеть в ее сторону, но голова, вопреки его воле, поворачивалась ей вслед. А Стешка-Степка, глядя на него, каждый раз вновь заливалась смехом.
Миша злился на себя за свою нахлынувшую робость при встречах с девушкой, не смел ее остановить. Лапаевская решимость куда-то подевалась.
- Вот стерва! Все еще смеется. - Каждый раз вспоминал о своем предложении в телятнике и вновь корил себя в несдержанности. В таких случаях говорят: «совсем голову потерял». Так и было!
- Надо же в нашем Нижнеувельском поселке уродиться такой красоте? Куда там артисткам Орловой и Ладыниной до нее? И такой стерве! - Затем вспомнил, что брат Демьян, прежде, чем предложение девушке сделать, целый год в библиотеку ходил, книжки молча читал. Но в его случае медлить было нельзя. Стеша - девушка видная. С ее приездом поселковые парни прохода ей не дают. Уведут, и знай как звали.
Родители заметили его метания, но вначале вида не подавали. Понимали, что сын встретил и полюбил девушку, но, видимо, эта любовь не была взаимной, от того и страдал. Однажды, не выдержав его больного вида, Дмитрий решил выяснить, кто же та заноза, что лишила сына покоя. Миша не стал скрывать и поделился с отцом. Видели Дмитрий и Арина соседскую девчонку Стешу, как расцветилась она девушкой. Знал ее сызмальства, и по характеру не была она такой гордячкой, как описал сын. Успокоил Мишу, сказав:
- Играет с тобой девушка, а то, как относится к тебе при встречах, означает, что нравишься ты ей. Только, видимо, еще не поняла она, что значит «любить». Будь терпелив, но не просто жди, а добивайся ее сердца. А ты казак, решил рубануть шашкой с плеча. Одно скажу тебе, сын, - жениться необходимо по обоюдной любви, а не как в старину, с оговоркой «стерпится, слюбится». Возможно, и стерпится, но жизнь не по сердцу будет. - Вспомнил он женитьбу по настоянию родителей, на нелюбимой девушке и что из этого вышло. Дети рождались мертвыми, а жена умерла с младенцем при родах. Да и с Ариной было то же. Не хотел он такой судьбы своим сыновьям. Демьян с Иваном, слава Богу, нашли свои половины. Того же желали младшему сыну.
В марте 1941 года Михаил и Стеша были в райцентре на совещании по подготовке работы колхозов в весенне-летний период, проводимом первым секретарем райкома товарищем Мальцевым. Их председатель колхоза, зная, что агроном неровно дышит в сторону зоотехника, хитро улыбаясь в седой ус, усадил их рядом, так, что плечами они касались друг друга. Миша не слышал, что говорил Первый секретарь, чувствовал, как задеревенела Стеша, вытянув голову, показывая вид, что вся во внимании к речи оратора.
Миша еще плотнее прижался к ней плечом. Девушка слегка повернула голову и сверкнула глазами, но, не отодвинулась, чем еще более раззадорила парня. В других условиях вновь расхохоталось бы, но не здесь.
Из райцентра возвращались в кузове полуторки, укрывшись от холода брезентовым пологом. Чтобы не замерзнуть во все еще морозную мартовскую ночь, вновь пришлось сидеть, плотно прижавшись друг к другу. Грузовик скрипел и подпрыгивал на заледенелых кочках после дневной оттепели и, чтобы не свалиться со скамьи, Миша обнял Стешу. Она не стала возражать, только еще плотнее прижалась к нему. Его сердце затрепыхалось от нахлынувшего счастья, и он, глядя в ночное небо, мерцающее звездами, сказал:
- Венеру видишь?
- Где? - Прошептала она, устремив свой взгляд к звездам.
- Да вот же она, вот. От луны на шесть часов, - ткнул он пальцем в сторону еле различимой звездочки и, неожиданно для себя, крепко обнял девушку и поцеловал ее в губы. Боясь, что она может ударить его за это, быстро отодвинулся, покорно ожидая наказания за свой смелый поступок. Но, взглянув на Стешу, замершую с закрытыми глазами, понял, что она совсем не против. Остаток дороги они целовались, отчего стало им совсем жарко, и очень сожалели, что путь закончился и пришлось высаживаться по приезду в поселок. Миша провожал ее до дома, и они вновь целовались, не желая расставаться, до тех пор, пока не скрипнула дверь и не вышла ее мать с лампой. Стеша нехотя оторвалась от губ Миши и кинулась в дом. Миша шел домой, облизывая распухшие горячие губы, счастливый от того, что, наконец-то, растопил лед в сердце любимой девушки.
«Спасибо партии родной и лично первому секретарю райкома товарищу Мальцеву и колхозному председателю, что посадили Стешу на совещании рядом с ним», - с улыбкой подумал он.
Затем были каждодневные свидания, невзирая на загруженность работой, встречи весенних майских рассветов под песни соловьев на берегу Увельки, взаимные признания в любви. Там он прочитал ей строчки из поэмы Владимира Маяковского «Люблю»:
Не смоют любовь ни ссоры, ни версты. Продумана, выверена, проверена.
Подъемля торжественно стих строкоперстый, Клянусь - люблю неизменно и верно!
В ту весеннюю ночь Миша протянул Стеше букет полевых цветов и предложил ей выйти за него замуж.
Стеша от его слов расхохоталась так, что на миг соловьи прекратили свои трели.
- Что опять не так-то? - Замер Миша.
- Да, да, согласна! - Едва сдерживая смех, ответила Стеша, вспомнив о том, как в прошлую осень он впервые позвал ее замуж в коровнике.
Решили свадьбу сыграть по окончании посевной, во второй половине июня.
- Этот день, 22 июня, сегодня наступил, - радостно сказал Миша, встав со скамейки. Направился в коровник, откуда доносились звуки бьющихся струек молока о стенки подойника. Мама доила корову. Испив кружку парного, вспомнил, сколько еще дел предстоит сделать, прежде, чем придут гости на торжество и регистрацию в сельсовете.
- Мама, а ты галстук мой погладила? – Вдруг встревожился он.
Арина улыбнулась и обняла сына:
- Все, Мишенька, готово - и костюм и галстук, - к которому она отнеслась особо трепетно. «Как же, галстук в их семье никто не нашивал, а Мишу называют сельским антиллегентом, это ровно очки для ученого человека и начальника», - с гордостью за сына подумала она.
Она была счастлива, что наступил этот радостный день для него. Женится он на любимой девушке, и она любит его.
Арине с Дмитрием было лестно оттого, что их сыновья, все трое, вышли в люди. А какие невестки?! Умницы, красавицы, что Галинка Демьянова, что Лидочка Иванова. Теперь Стешенька войдет в их дом.
Хлопотными были эти дни для нее, но она не чувствовала усталости. Суетилась по хозяйству, иногда охая и по-бабьи хлопая себя по бедрам, забыв что-либо. Хотелось, чтобы на свадьбе было все, что положено, чтобы не укорили ее после гости и соседи. Собиралась впервые вся большая Лапаевская семья. Все дети и внуки. Хотелось всех обласкать и всем угодить, поэтому и суетилась она, не зная устали. Помогала ей Галина, впервые приехавшая в отпуск с Демьяном.
«Лидочка с Иваном и внуками явились поздно вечером, и ей хватит заботы, пока наладим все столы с угощением, подготовим встречу молодых после регистрации. А пока пусть невестки поспят, с делами еще успеется», - размышляла она, войдя в дом и удивляясь, что не только Миша проснулся, но и все домашние были уже на ногах, готовые к ее указаниям по подготовке к свадебному торжеству. Демьян с Иваном вытянулись по стойке смирно и одновременно проговорили:
- Ну, мама, приказывай! Ты наш сегодня командир. - А Демьян продолжил рапортовать, как принято у военных:
- Мишка нынче последние часы в женихах ходит, пусть похолостякует, он не в счет. Пусть за невестой смотрит, чтобы не увели до свадьбы, - вызвав общий смех всех присутствующих.
Дмитрий в этой предсвадебной суете не участвовал, лежал в своей половине, слушал веселый гомон в горнице родных ему близких и улыбался, радуясь, что дожил до часа, когда младший сын женится. Почти десять лет он борется с болезнями, отобравшими его здоровье, и, если бы не Аринушка, давно бы отдал Богу душу. А теперь, тем более, нужно держаться, чтобы дождаться своих родных внуков. Дети Ивана и Демьяна тоже родные внуки, но Мишины дети, будут их общими внуками с Ариной. В них будет только его, Дмитрия, продолжение.
А еще Дмитрий ждал приезда брата Ефима, с которым не виделся со времени его освобождения из заключения в октябре тридцать девятого. В тот день он зашел, чтобы узнать, где сын его, Федор, а узнав, не стал засиживаться и поспешил в Пласт. Так и не поговорили в тот день. А поговорить с родным братом есть надобность. Сколько жить еще придется? То один Господь ведает.
Его ожидания не заставили себя ждать, - услышал в сенях голос брата и его жены, Гульсины.
- Приехал! - вздохнул он и, собравшись с силами, встал с кровати, намереваясь направиться в горницу навстречу Ефиму. Но тот опередил и сам вошел к нему. Дмитрий не выдержал, и пустил слезу, обнимая брата. Братья надолго уединились в разговорах.
Дмитрий говорил о жизни в поселке, об изменениях, что произошли за эти годы. Ефим не перебивал, внимательно слушал, хотя все изменения в жизни односельчан ему были известны. Понимал, однако, что брату все это время, не хватало собеседника, и ему хотелось выговориться.
- Как думаешь, война с германцем и японцем будет? Мне-то довелось с обоими повоевать. До сих пор кровью харкаю. Наш Демьян, красный командир, говорит, что с ними договоренности есть, что войны не будет. Да только, чувствую, что-то он не договаривает. Ох, не дай Бог, еще и нашим сыновьям пороха нюхнуть, - перекрестился он. - Ты-то как, я все о себе, да о себе. Ты в прошлый раз так и не рассказал, как случилось, что тебя из застенков выпустили? Как с татарочкой сжились? - улыбнулся он, стрельнув глазами в брата.
Демьян нехотя говорил о своих мытарствах за год, что находился в Челябинской тюрьме, о своих сокамерниках, с кем делил нары, разговорах о Боге с профессором.
- И знаешь, брат, кто дал мне силы душевные наряду с верой в Господа нашего, перенести все лишения и унижения в тюрьме? Один парнишка из Кургана, который вселил в меня надежду в справедливость, нет, не власти, о которой он говорил, а Божьей, хотя он сам этого не принимал, убежденным комсомольцем был. Я еще раз уверился, что все происходит с нами и вокруг нас с соизволения Божьего. Его и молил о пощаде себе и сыновьям нашим. Да что там говорить! - Стукнул кулаком Ефим по своей коленке. - Коммунисты, что сидели в камере, все в голос говорили о справедливости власти, да только тоже тайком Богу молились. Лишь однажды потерял я надежду, когда услышал, как надзиратель выкрикнул фамилию и имя сына моего. - Ефим помолчал, вспоминая тот день, когда ему через год безвыходного сидения в камере приказали идти на выход с вещами. Все знали, что «выход с вещами» означает суд «тройки» и путь к расстрельной стенке или в лагерь. Приготовился он к неизбежному концу тюремных лишений, как вдруг услышал имя сына среди заключенных, приглашенных на выход.
- Дрогнуло сердце. Подумал, что и до Феди добрались. Глаза выворачиваю, ищу его среди арестантов и не вижу. Подумал, что ослышался. Да нет, когда стали нас сажать в крытую машину, вновь перекличка - и вновь называют имя Феди, а я его не вижу. Откликается какой-то паренек на его имя. Совсем худо мне стало. Неужто с сыном что случилось, что вместо его другого взяли, - замолчал на минуту Ефим, вспоминая пережитое.
- Привезли нас в исправительно-трудовую колонию, что работала на строительстве тракторного завода и поместили в барак №18. Это, брат, по сравнению с камерой в тюрьме был настоящий ад на земле для заключенных. Находились, там те зэки, которые не давали признательные показания. Смотрящим и палачом одновременно был там здоровый детина из арестантов, в прошлом борец и тяжелоатлет по фамилии Далиев. Несознавшихся заставлял стоять на коленях на перекладинах перевернутого табурета возле параши по несколько суток, без еды и питья. Были и другие пытки. После которых большинство заключенных писали заявления, писали и другие, боясь, что очередь на пытки до них дойдет.
Тесно было в бараке, но мне удалось того паренька, что Лапаевым Федором называли, за рукав схватить и возле себя держать. Оказалось, что действительно он Федор Лапаев, только по отчеству Григорьевич. Двадцати годов от рождения, из деревни Песчанка, что недалече от станции Нижне-Увельской. В двадцать девятом году их семью раскулачили и сослали на поселение в Пермский край. Там его взяли по 58-й статье, за то, что портрет Сталина, когда вешал на стенку в клубе, уронил на пол, от чего он порвался, да так, что голова вождя отделилась от туловища. Осудили его на пять лет.
Пробыл я в этом страшном бараке три месяца, когда выяснилось, что меня по ошибке туда поместили. Вернули вновь в тюрьму, но в камеру не повели, а завели в канцелярию, где писарь швырнул мне справку об освобождении. Когда стал читать, не веря написанному, буквы запрыгали, да только не дали мне очухаться, вытолкали за ворота тюрьмы. Там-то я, не имея сил, сел на землю возле забора, и от света и свежего воздуха голова кругом пошла. А часовой с вышки орет: «Пошел, пошел отсюда, не положено!»
Не помню, как дошел до вокзала, купил проездной до Нижне-Увельской станции. Ехал в продуваемом тамбуре и надышаться случившейся в одночасье волей не мог. Торопил поезд на скорую встречу с сыном. На станции явился для отметки в отделение НКВД. Говорил со мной сержант на удивление вежливо, на прощание пожелал доброго здоровья, да осторожным быть при словах о тюрьме.
На выходе из здания остановил твой дружок, Тимофей Овчинников, пожал руку, с освобождением поздравил, и сказал, будь, мол, благодарен новому наркому Берии, что навел порядок в прежнем руководстве НКВД, а также выявил врагов среди чекистов, поправших социалистическую законность и невинных людей врагами народа объявивших. Вот оно что! Я-то думаю, что со мной так вежливо НКВДш-ник разговаривал. Тимофея спрашиваю, где этот молодой, ершистый чекист Смирнов, что меня заарестовывал? Нет, говорит его, слух прошел, что сам он под расстрел попал в ходе чистки.
- Да, брат, досталось тебе. Не приведи Господи, - по старой памяти перекрестился Дмитрий.
- Никому не говорил о тюрьме, даже сыну. Тебе, брату родному, душа моя высказаться захотела. Так как одному эти страсти нести тяжело стало. Прости брат, что разделил их с тобой. Сам попросил рассказать, - пожал он руку Дмитрию.
- А ты Ефим, осерчал сейчас на Советскую власть, зло затаил какое?
- Нет, Митя, зла не затаил, и обиды у меня на нее нет. Все должно было так случиться. За все платить приходится. Был же я врагом ее в гражданскую, хотя не по убеждению, а по воле атаманской. Говорил мне один профессор в тюрьме, что Советская власть никогда не забудет своих врагов, даже прощенных. С этим жить сегодня приходится, лишь бы моя вина на наших сыновьях не отразилась. Об одном этом молю у Бога. - Теперь и он перекрестился, повернувшись к иконе Иисуса Христа Господа Вседержителя со святыми, висевшей над кроватью Дмитрия. Прислушался к голосам родных в горнице, благодарный, что не тревожат их с бра-том, и продолжил свой рассказ.
- Как узнал, что сын в Кочкаре у Нюры Маловой, так на перекладных до нее добрался. А она сообщила, что Федя у Гульсины проживает. Моему удивлению не было предела. О Гульсине знал, что она так замуж и не вышла, после того, как меня на свадьбе плетью отхлестала. Винился я перед ней, что в шутку жениться пообещал, да так она еще девчушкой была в то время. А Гульсина всерьез мое обещание приняла. Судьба на долгие годы развела нас и вот вновь предстояла встреча.
К ночи добрался я до пластовского аула, где она проживала. Дождь идет, стою в луже возле ее дома. Промок насквозь, продрог до костей, сил нет стоять, а войти в дом не решаюсь. Как она меня встретит? Было уже совсем силы оставили, готов в лужу упасть и упал бы, да только услышал крик Феди: «Батя, батя!» Чувствую, подхватывает он меня, а я уже сознание потерял.
Очнулся я на третьи сутки. Лежу в мягкой постели, в тепле, глаза открыть боюсь. Подумалось, что может, умер, отчего так хорошо? Затем вспомнил голос Федора и его объятия. Поблагодарил Господа, что перед смертью сподобил с сыном встретиться. Чувствую прикосновение к моей щеке, пальчики не Федины, а нежные, теплые, женские. И голос, такой мягкий, который по произношению мог принадлежать только женщине-татарке.
- Ай, Алла! Жар спал. Очнулся, Ефимка? – Враз тогда вспомнил этот голос, голос той татарской девчушки, что слышал в тот далекий год на покосе. Вспомнил, что сын, мой, Федя, у нее теперь приют нашел, и запрыгало, загорелось мое сердце. Понял, кто передо мной, открываю глаза, а она склонилась ко мне так, что дыхание ее чувствую, за руку взяла, лицо ее такой любовью пышет, что снова все забыл я - где я, зачем я здесь, что случилось со мной. Лежу, любуюсь ее красотой, и слова сказать не смею. - Ефим встал с табурета, прошелся по комнате, а Дмитрий заметил, как засвети-лось лицо брата при воспоминаниях о встрече с татарской красавицей.
- От судьбы не ушел ты, брат. Господь слышал, что обещал ты ей, потому провел тебя через испытания, чтобы наделить счастьем на склоне лет. Мы с Ариной очень рады за тебя, - проговорил он.
- Да, брат, так и есть. Первое время я больше молчал. Было как-то не по себе, словно вину какую перед ней имею, побаивался в глаза ей смотреть. Да и не удобно было из-за того, что я, взрослый мужик за пятьдесят лет, тайком оглядываю ее, словно парень двадцатилетний. Корил себя за тайные помыслы, старался вспомнить свою покойную Дарьюшку. Вспоминал те счастливые мгновения в прожитые недолгие годы с ней. А чуть задумаюсь, вижу лицо Гульсины. Так в истоме промаялся я какое-то время, да только сон приснился мне. В нем явилась Дарьюшка, да так явственно, ощутимо телесно, и говорит мне:
- Ефимушка, мой любимый, жили мы с тобой сердце в сердце, только Господь уготовил нам разные пути. Больно мне видеть, как ты маешься в одиночестве. Сыночек наш, Феденька, взрослел под твоим попечением, хочу, чтобы и ты в земной жизни в счастье жил. Помню, как рассказывал ты о татарской девочке, совестился за свое глупое обещание, да только жизнь по-своему распорядилась, пришло время свое обещание исполнить. Раз помнил ты ее все эти годы, стало быть, не совсем в сердце эта звездочка погасла, да и она все это время верна тебе была. Нашу любовь она заменить не сможет, а даст свою, за все время, что ждала тебя. Благослови вас Бог, Ефимушка, и я вас благословляю, - поцеловала в лоб и растаяла.
Рассказал я сон Феде, а он обнял меня и говорит:
- Все правильно мама сказала, батя, и я хочу тебе счастья. Вижу, любит тебя Гульсина, да и ты на нее смотришь, как-то по особенному, по помолодевшему. Женись, батя, смотри, какая она красивая! Шемаханской царицей я ее прозвал.
С того часа словно груз с моего сердца сняли, спасибо Господу, да Дарьюшке с Федей. Повеселел я, смелее стал общаться с Гульсиной, а затем, как-то так случилось, что решился позвать ее замуж. Не думай, брат, что из-за прошлого обещания сделал предложение, нет… Из-за того, что по сердцу она мне ныне стала. Не боялся, что откажет, видел, что так будет, как я скажу. Засветилась лицом Гульсина, бросилась мне на грудь, слезами оросила и одно твердит:
- Ой, Алла, Алла, дождалась я тебя!
Так стали мы жить семьей - я, Гульсина, Федя и ее племянник Артур. Устроился конюхом на конюшне, чтобы с сыном и Гульсиной ни днем, ни ночью не расставаться.
- То-то, я гляжу, моложе стал! Не то бирюк бирюком был с тухлыми глазами, а теперь молодец! Под стать жениху нашему, Мишке! Дай Бог! Дай Бог! - Обнял брата Дмитрий.
Их разговор прервал зашедший в родительскую половину дома Демьян.
- Отцы! - Произнес он, оглядывая Дмитрия с Ефимом, - Чего закрылись на полдня? Михаила на выкуп к невесте отправляем. Выходите, по старому казачьему обычаю, в добрый путь провожая, родительское благословление потребно.
Ефим вздрогнул, когда и его, наряду с Дмитрием, Демьян назвал отцом. Поддерживая брата, они вышли в горницу, где вся Лапаевская родня напутствовала и без того решительного жениха. Стоя в переднем углу, Дмитрий взял в руки икону, а Арина держала на вышитом рушнике хлебный каравай. На что Миша, смущенный, еле слышно прошептал:
- Комсомолец я, в Бога не верю, убрали бы икону, пока товарищи мои не углядели.
- Ты роду казачьего, православного, думаешь, что без веры живешь, а Господь всегда с тобой, так как мы с отцом завсегда за тебя молитвы творим, - ответила мать. Отец не стал слушать возражения сына, перекрестил его иконой, затем взял каравай, лежащий на расшитом рушнике в руках матери и благословил им. Из рассказов старших Миша помнил, что нужно трижды было перекреститься и трижды упасть в ноги отцу, а потом склонить голову перед его словом. Соглашаясь с традицией родительского благословления перед женитьбой, смиренно поклонился и поблагодарил их. Рука было дернулась перекреститься, но, воспитанный на коммунистических идеалах и утверждениях, что Бога нет, Миша все же сдержался.