С. Иванов.

ГЛАВА 13

Ранним утром начала сентября Нюра с Федей на попутной подводе выехали в Пласт. Возничий Илюха Хребтов, мужик сорока с небольшим лет, плотный телом, краснорожий, густо заросший рыжей бородой, похохатывал и все старался ущипнуть попутчицу за справный бок.

- Нюрка, а Нюрка, как съездила к мужику-тюремщику? Нужду-то бабью справить сподобилась, аль, нет? Не то я, если что, то, вон овражек, скатимся, помнем травушку, - блажил Илюха, прижимаясь плотнее к Нюре.

- Охальник, охолонись, не смущай парнишку, - совсем не зло отвечала ему, отмахиваясь от его шаловливых рук.

Накануне она приехала со свиданки с мужем и была в хорошем настроении. Путь был не близким до села Лосинного, что на севере Свердловской области, где располагался один из лагерей для заключенных Ивдельлага. Но напористая Нюра преодолела все препоны на своем пути и у лагерного хозяина добилась суточного свидания с Андреем. Их поместили в углу коридора больнички, а они и этому были рады. Мимо них проходили, кто-то ухмыляясь, а кто-то с завистью, глядя на счастливого зэка Андрея Малова, лагерный номер М-3216. Андрюха был рад неожиданной встрече с женой и, словно молодой бычок, на ее слова отвечал нечленораздельным мычанием, слюнявя лицо и шею супруги.

Его вид порадовал жену. Выглядел он вполне здоровым и бодрым, лишь слегка похудевшим. Говорил, что работает на лесозаготовках сучкорубом. Работа привычная, не в тягость. Лагерной пайки, не жадному до еды, ему вполне хватает. Братва из уголовников постоянный подогрев имеет, так что и ему иногда перепадает. Узнав об аресте Ефима Лапаева, посетовал, что политическим здесь трудно выживать, вся тяжелая и грязная работа на них приходится, мрут они, как мухи, от голода и непосильного труда. Уголовников власть считают младшими братьями пролетариата, оступившимися советскими гражданами на исправлении, а политические - это враги народа, их уже не исправить, все «по рогам битые», потому сидят без переписки и посылок от родственников...

Через полчаса Нюра с Федором были возле правления «Кочкарьзолото», далее направились в сторону конного двора, где должны были по уговору встретиться с Хайбулиным, артельным конюхом. Прошли мимо каретного ряда, шорной мастерской, кузницы. Федор остановился возле денника, читая выгравированные имена на медных табличках легкоупряжных лошадей: Вихрь, Буланок, Наполеон. Отдельно от других лошадей в стойле стояли рослые красивые, со свисающими гривами, в седых яблоках жеребцы, статью похожие на коней с картины трех богатырей художника Васнецова. Федя, пораженный их мощью, застыл на месте, невольно залюбовавшись ими.

- Что, нравятся, егет? (татарск. - парень) Это наши знаменитые пожарники! - Услышал он женский голос с легким татарским приговором.

Не оборачиваясь, ответил с восхищением:

- Ну кони! Ну красавцы! А силища у них какая! Богатырская!

- Гульсина! Доброго тебе здоровья, - окликнула женщину Нюра. - Вот парень, о котором у нас с Хайбулиным уговор был. - Затем, прищурившись, зная от Андрея ее историю с Ефимом Лапаевым, хитро улыбнулась и продолжила:

- Ефимов сын… - Но не успела договорить, как Гульсина ответила:

- Ефимов! Не с Котлика? Там Ефимовы живут.

Нюра смекнула, что не поняла татарка, что Федор - сын того самого казака, который когда-то дал обещание жениться на ней, да не сдержал слова, за что на своей свадьбе был бит ею плеткой.

Перед Федором стояла стройная моложавая женщина около сорока лет, по внешности татарской национальности. На ней была широкая черная юбка почти до пят, цветастая кофта со сборенным воротничком, поверх зеленая расшитая жилетка. Голова была повязана в цвет жилетки платком на затылке, из-под которого выбивались черные, как смоль кудряшки. Большие серые глаза на смуглом лице были красиво очерчены дугами угольных бровей.

«Ух, какая! Ну, прямо, Шимаханская царица из сказки Ершова о Коньке горбунке, что Иван привез для своего царя».

Гульсина Рамазанова, конюх Хайбулинской артели, разглядывая парня, оценивая его способности к работе возчиком, неожиданно для себя остановила свой взгляд на глазах Феди и по ее лицу пробежала тень догадки, что где-то в прошлом она уже видела их. Глаза эти были один в один как у нижнеувельского казака Ефима Лапаева, любовь к которому она несла в своем сердце всю жизнь. Да и черты лица, цвет волос, фигура - все напоминало в нем того молодого казака, с кем ее, девчонку, свела судьба в дождливую ночь, когда жеребилась отбившаяся от табуна лошадь. Чтобы удостовериться в своей догадке она задала вопрос парню:

- Кто твой отец, егет?

- Ефим Демьянович Лапаев из Нижнеувельского поселка, - ответил Федя.

Догадка оказалась верной, зачастило сердце, и она на миг ощутила сильное головокружение, ноги, потеряв опору, подогнулись, и если бы Нюра не подхватила ее, то упала бы к ее ногам.

Федор стоял и хлопал глазами в смущении, не понимая, от чего эта красивая татарка чуть не лишилась чувств, при упоминании имени его отца.

Очнувшись, Гульсина, стараясь не глядеть на него, назначила время встречи с ним здесь же, для выезда в поле, где отрабатывала золотоносную породу артель Хайбулина, а сама поспешила на выход с конного двора.

- Что это с ней, тетка Нюра? - Удивленно спросил Федя.

- Эх, Федечка! - Вздохнула Нюра, провожая взглядом, уходящую Гульсину. - С девчонок она полюбила твоего отца. Много лет прошло, а, видать, сердцем не отошла. До сих пор ждет его, так замуж и не вышла, - не стала скрывать от него причину столь явного проявления чувств татарки при упоминании имени Демьяна Лапаева и знакомства с его сыном.

«Да, батя, скорее бы ты вернулся домой! Я даже не противился бы, чтобы ты женился на этой Гульсине, красивой, как Шимаханская царица», - подумал Федор.

Гульсина после неожиданной встречи с сыном Ефима, который был так похож на того молодого казака, которого она полюбила с давних времен, шагала по кривым улочкам поселка, называемого аулом, не замечая встречных прохожих. Не отвечала на приветствия, проходила мимо с отрешенным взглядом.

- Эй, хатын–кыз, (женщина) совсем стыд потеряла, старших не уважаешь, катырган-хатын (застывшая женщина), - смотрел ей вслед сосед, старый Муртаза, качая головой.

Гульсина вновь вспомнила первую встречу с Ефимом, и затем вторую, во время его свадьбы. Как в сердцах она прокляла его за измену. Трое суток она не появлялась в доме отца, пряталась в лесу. Расплела все свои косички, расцарапала лицо, заливая раны горючими слезами, желала смерти ему, его невесте и себе. Обессилившую, едва живую нашел ее отец Рамазан, а затем целый месяц она пролежала в горячке под опекой сестер. Оправившись, надолго замолчала. Родные подумали, что помешалась умом. Сколько ни пытались выяснить причину этого помутнения, ничего получилось.

Только младшая сестренка Гульнара знала, что накануне Гульсина ездила в Нижнеувельскую станицу и после того с ней и случилась эта беда. Родные подумали, что надругались над ней казаки. Рамазан Якубов побывал в станице и узнал про ее затаенную любовь к Ефиму Лапаеву. Сильноьосерчал ата* (отец), решил срочно подыскать ей жениха и выдать замуж, пусть даже калым будет небольшой. Дурит кызымка (девушка), мужа надо ей, детей рожать, чтобы казака своего забыла. Но Гульсина, словно молодая кобылица, так взбрыкнула, лицо вновь расцарапала, завыла, пена изо рта пошла и забилась, как от падучей. Испугавшийся Рамазан отказался от своей затеи до времени. При упоминании о замужестве припадок у дочери вновь повторялся. «Катырган» дали ей прозвище и о сватовстве с ней мужская половина аула, части Пластовского поселка, не помышляла.

Когда началась война с германцем, Гульсина узнала, что ее любимый казак в числе первых был отправлен на фронт. Если раньше она желала ему смерти, то теперь просила у Аллаха жизни. По прошествии трех лет успокоилась, уверившись, что счастья ему с женой не будет. Решила ждать любимку Ефимку, сколько бы времени ни прошло, отказавшись от замужества. Ата с апой (мама) погоревали и смирились с ее решением. Весть о том, что жена Ефима сошлась с другим мужчиной, обнадежила ее в своей вере о скором свершении заветной мечты о своем любимом казаке. Не верила, что Ефим мог погибнуть в годы гражданской войны, продолжала ждать его возвращения домой.

Три старших сестры и три младших сестры были отданы замуж и разъехались из родительского дома, а она стала основной помощницей отца на конном дворе. С малых лет росла среди лошадей, что Рамазан Якубов разводил в своей конюшне для тягловых работ на Кочкарских золотодобывающих приисках, круглые сутки жила с заботой о своих любимых, умных, красивых конях. Со временем лучше стала понимать и чувствовать их. Частенько приглашали ее к заболевшим лошадям, и она лучше всякого ветеринара ставила их на ноги.

В годы гражданской войны золотодобыча на Кочкарских приисках на несколько лет была разрушена. Новые власти реквизировали лошадей у Рамазана Якубова для нужд Красной армии. Оставшихся, старых и больных, съели в начале голодных двадцатых. Отец с матерью не вынесли утраты былого благополучия, заболели тифом и умерли. Некогда большой родительский дом многочисленной семьи, владельцев табуна лошадей с просторной конюшней стал пустым. Воем выла Гульсина долгими зимними ночами со смертью своих родных и от горькой бабской доли, выживая в одиночку. Зная ее в поселке, как знатока-коневода, в двадцать третьем году взяли Гульсину в конюхи при Кочкарском райисполкоме. С начала тридцатых годов стала она работать на конюшне «Кочкарьзолото».

Несказанно обрадовалась вести о том, что Ефим вернулся в родную станицу. Тотчас собралась, с желанием хотя бы одним глазком взглянуть на своего любимого, образ которого уже больше четверти века хранила в своем сердце. Увидев Ефима, задохнулась, сдерживая участившиеся биение сердца в груди. Шел он, прихрамывая, с низко опущенной головой, держа за руку малая (мальчика) лет десяти. Годы взяли свое, но, сквозь седину и морщины возле глаз Гульсина видела все того же молодого казака, когда судьба свела их за семь лет до начала войны с германцем. Встала на его пути с надеждой, что он ее заметит. Но Ефим, проходя мимо, мельком взглянув на нее, прошел мимо. Она увидела в его глазах такую бездну тоски, что замерла на месте, не проронив ни слова, стояла до тех пор, пока он и малай не скрылись из вида. Слезы застилали глаза, а в голове моло-точком стучало: «Не узнал! Не узнал!»

И вновь ее гремучее татарское женское сердце, как во время его женитьбы, захлестнула обида. Но, узнав потом, что пришлось испытать ему на чужбине, на смену обиде, помимо жалости, нахлынуло и запылыхало еще большее чем ранее, чувство любви к Ефиму. Гульсина готова была все бросить и явиться к нему, обнять его, прижать седую голову к своей груди и так держать, ограждая от всех бед и невзгод на их пути в будущем. Должно же быть счастье им в середине жизненного пути! Но женская гордость сдерживала. Гульсина кляла себя из-за этого после каждой тайной встречи с ним, когда Ефим и не подозревал, что иногда идет она за ним, скрытно провожая до самого дома. Кроме того, сдерживала боязнь, что он может просто отвергнуть ее. Лет-то ей было уже за сорок, хотя и выглядела, по утверждению знакомых, моложе. Однажды она сказала - хватит! Скинула с кровати пропитанную слезами подушку, помолившись Алла, испросив у Всевышнего только одного - любовь Ефима, и решила испытать судьбу, оседлала любимого жеребца Орлика и выехала к нему на пчельник, где он проживал с сыном все эти годы после возвращения из эмиграции. И вновь злая судьбина стала на их пути, - узнала, что его арестовали, объявив врагом народа. Один Аллах ведает, сколько горячих молитв вознеслось к нему, чтобы он сохранил любимке Ефимке жизнь и дал свободу. Встречу с сыном Ефима посчитала провидением Божьим, чтобы стать ближе к любимому. Решила, что сделает все, чтобы парень не чувствовал себя обездоленным, пока отец находится в застенках.

Утром следующего дня она встретила Федора на конном дворе. Его привлекла ломовая лошадь, стоявшая как вкопанная посреди двора, возле которой суетился конюх с охапкой сена.

Гульсина увидев их, сказала: - Опять Чубарка забастовала.

- Как это - забастовала? - Удивился Федя.

- Пахом! - Улыбаясь, она обратилась к конюху, который, чертыхаясь, пытался надеть хомут на шею непокорной лошадке. - Расскажи парню, почему Чубарка бастует?

- Известно от чего, гудок силовой ждет, - недовольный поведением кобылы, ответил Пахом и поведал, отчего так происходит. - Силовая электростанция четыре раза в день гудком оповещает поселок о начале и конце рабочего дня, а также обеденного перерыва. По этим гудкам горожане сверяют время. Так вот, Чубарка тоже знает эти гудки. Придерживаясь законного времени, она ни за что не даст себя запрячь в телегу, пока не услышит утренний гудок. Мало того, при гудке на обед останавливается, где бы ни находилась, и хоть убей ее, стоит ровно час до следующего гудка, требуя корма. А сегодня необходимо срочно выехать до утреннего гудка, - раздраженно махнул в сторону Чубарки конюх.

Гульсина подошла к лошади, потрепала ее по холке, что-то шепнула в ухо, и она покорно наклонила голову для хомута. Обрадованный Пахом надел хомут и повел ее к телеге.

- Ловко вы, тетка Гульсина, уговорили Чубарку, - удивился Федор.

Гульсина положила руки на плечи парню, вновь стала разглядывать его лицо

- Как же ты похож на своего Ата, - вздохнула она. - Я тебя всему научу, как с конями обращаться. Научу говорить с ними, и они станут самыми верными друзьями, которые никогда не предадут тебя в жизни. Ты же казак, сын казака! А казак и конь неотделимы друг от друга. Как у вас говорят: «Конь под нами, а Бог над нами!»

Федору выделили покладистого, спокойного рыжего мерина по кличке Бурелом. Его флегматичный характер совсем не соответствовал кличке. Конь был ленив до такой степени, что даже не обращал внимания на многочисленных слепней, присосавшихся к его шкуре. Сдвинуть его с места, запряженного в тяжело нагруженную породой колымагу, как в шутку называли повозку с коробом в отличие от царской кареты, было весьма сложно. Бурелом косился на груз и стоял на месте. Только после щелчка кнутом по толстому бедру он обиженно склонял голову и понуро, нехотя, трогался в путь до завода имени Артема, где из привезенной породы извлекали золото.

Со временем Федор понял его обиду, стал нагружать короб чуть меньше и конь шел без применения кнута. Однако была норма вывоза породы и приветствовалась перевыполнение ее, поэтому приходилось делать несколько лишних ездок, чтобы быть на уровне требований к бригаде возчиков. Домой возвращался на два, три часа позже окончания рабочего дня, страшно уставший, потому что прежде, чем довезти груз до завода, необходимо его вручную нагрузить. Но Федя был доволен работой, с ней дни летели быстрее, а пока ехал на своей колымаге, была возможность пробежаться по учебникам, выполнить задания, что получал в вечерней школе, которую посещал три раза в неделю. Бурелом в это время, привыкший к одной дороге, неспешно шел и минута в минуту приходил к месту погрузки-выгрузки. Попытки подгонять его были безуспешны, он на них не реагировал, шел в том же размеренном темпе.

Верка несколько раз пыталась вытащить его на вечерки, но Федя отнекивался, ссылаясь на ранний подъем на работу или уроки из школы. За год работы возмужал, набрал силы. Из угловатого подростка превратился в крепкого юношу. Об отце по-прежнему не было известий. Устав их ждать, он уговорил тетку Нюру съездить в Челябинск и попробовать передать ему передачку. Если примут, то станет ясно, что жив еще батя, и есть надежда на его освобождение. По радио передавали, что среди НКВДшников тоже оказались враги народа, они арестовали много безвинных людей, которых уже выпустили из тюрем. Но передачку не приняли, сказав, что не положено. Ушлая Нюра через охранников, за хороший шмат сала, выяснила, что жив Ефим и суда над ним не было. Эта весть обнадежила их на скорое его освобождение.

Федор радостной вестью об отце поделился с Гульсиной и отметил, как заулыбалась она и заискрились ее глаза. Она порывисто обняла его приговаривая:

- Дай Алла! Дай Алла так и будет! Ты верь! Так и будет!

Находясь в хорошем расположении духа, в очередной выходной Федя проснулся по привычке рано, но, так как не нужно было спешить на работу, решил пойти на рыбалку. Прошел в сарай, чтобы взять снасти и в потемках запнулся о ноги, торчащие из ямы в углу.

- Ой! Кто это там? - Услышал он голос Маши. - А ты-то что там делаешь? - Удивился он.

- Тсс.. Федичка, это ты? - Выбралась Маша из ямы и приложила палец к губам. - Ты про клад купца Симонова, что-то слышал? - не стала ждать ответа, продолжила:

- Дед Кольки Рябкова рассказывал, что в царские времена жил в Кочкаре купчина Василий Симонов, дюже богатый был. На добыче золота нажился. Денег у него немереное количество было, золотых царских червонцев в сундуках не считано. А бумажными деньгами сорил, словно в листопад под осень. Наших мужиков кочкарских спаивал на потеху. Сам чудачил. То от своего дома до кабака дорожку коврами застелет, то ноги в водке моет. Однажды, в косовицу, приехал в кабак, а мужиков-то нету, так он выкупил бочку водки и приказал всем им с покоса явиться и пить ее только со своих картузов и только рядом с ним, уносить до дома не разрешал. Упились мужики на дармовщину так, что про сенокос забыли.

Лошадей очень любил. Как-то увидел, что мужик тощую кабыленку кнутом забивает, подошел к нему, вынул пистоль и застрелил ее, а мужичонку кнутом отходил, затем дал ему денег на новую лошадку, а его предупредил, что ежели еще бить животину будет, то пристрелит его, а не лошадь. Только от пьянки он и преставился. Гроб с телом тащили двенадцать пар черных лошадей до кладбища в Миасском городу, а полюбовница его всю дорогу на помин души серебряными деньгами закидала. Вот такой купчина жил у нас в поселке. Сказывают люди, что не все сундуки были розданы, а несколько их попрятали. Так мы с ребятами решили отыскать их, и по уговору роем, каждый в своем доме. Я тоже рою, только мамку побаиваюсь, узнает, забьет ведь, что весь сарай перерыла. Ты, Федичка, не сказывай ей. Скажи честное пионерское, что не скажешь? - Ее глаза на перепачканном землей лице просительно глядели на парня.

- Я из пионеров вышел, но тайну твою сохраню, зуб даю! - Вполне серьезно, едва сдерживая улыбку, ответил Федор.

Нравилась ему Машка, добрая, домовитая, отзывчивая, не то, что ее старшая сестра Верка. Ухажер Колька Рябков бросил ее и сосватал другую. Так теперь Верку словно подменили. Если раньше относилась к нему снисходительно, то теперь при каждой встрече старалась ненароком прижаться, чмокнуть в щеку, выразительно указывая глазами на кровать за шторкой. Заливалась хохотом от его смущения. Тетка Нюра однажды заметив ее неоднозначное отношение к Федору, отхлестала ее мокрой тряпкой, да только стервозная Верка своего поведения не изменила, при каждом удобном случае продолжала его дразнить.

Федор, чтобы встречаться с Верой как можно реже, стал позднее приходить домой и пораньше уходить на работу. От тяжелого труда, недосыпания похудел и осунулся лицом. Нюра, видя это, зная стервозность своей дочери - сама ведь в молодости такой была - решила не доводить постояльца до греха, предложила переехать ему к Гульсине. Она уже несколько раз предлагала ей поселить Федора в своем большом доме в Пласте, где та жила с племянником Артуром, единственным выжившим сыном младшей сестры, и тем самым избавить парня от каждодневных переходов до Кочкаря. К работе ближе и для учебы времени будет больше. Федя не стал возражать...

В один из октябрьских вечеров Федор и Артур возвращались из клуба ИТР, куда пошли по настоянию Гульсины на постановку оперы «Наталка-Полтавка», поставленную самодеятельными артистами. Ребят поразила та атмосфера, которая царила во время выступления певцов. Они впервые увидели сцену, занавес, декорации. В исполнительнице главной роли узнали ученицу десятого класса Валю Зиновьеву. Она пела так проникновенно, что «брала за живое», как говорил Артур. Он громче всех кричал «Браво! Браво! Браво!».

По дороге в аул только и разговоров было об опере.

- Валя настоящая певица! Опера это класс! Не то, что кинофильма! Здесь все вживую видно, - восторгался он. - Знаешь, Федя, я сегодня решил, что обязательно буду учиться на певца и буду петь в опере, - остановился он посреди лужи и вполне серьезно заявил о своем решении.

- Будешь Артурик, обязательно будешь. Мы еще увидим афиши с твоим именем, - похлопал по плечу друга Федор. Неожиданно его внимание привлек человек, шагающий впереди их. Что-то знакомое было в этой походке, еле заметным прихрамывании. Словно молнией пронзило все его существо и охватило радостью осознания, что он не мог ошибиться

- Батя! Батя! Батя! - Несомненно, это был батя и он, не замечая грязных ям и луж, бросился вдогонку за своим самым родным человеком в его жизни - за отцом...