С. Иванов.
ГЛАВА 12
Демьян очнулся от того, что кто-то шлепал его по щекам, но глаз не открыл, решил, что прежде необходимо просчитать, кто мог совершить их с женой похищение.
«Если это дело рук японской контрразведки, то положение критическое. Будут вербовать под угрозой расправы над Галинкой. Если отказаться, обоих ликвидируют, чтобы замести следы. Примеры пропаж советских сотрудников в Маньчжурии были. На этот случай есть рекомендации Центра, и он будет следовать им, чтобы продолжить работу по выполнению основного задания, - хладнокровно размышлял он. - Нет! Это не японцы! Перед тем, как потерять сознание, после удара по голове, я слышал реплики на русском языке, - вспомнил Демьян - скорее всего, это были оренбургские казаки, решившие таким примитивным способом устроить его проверку после посещения станичного Правления. Следовательно, им с Галинкой ничто не угрожает. Выяснят, кто он в действительности и отпустят», - уверенно пришел к выводу и открыл глаза. Повернув голову направо, увидел лежащую без чувств жену на кушетке с завязанными глазами. Хотя все клокотало внутри от возмущения и тревоги за Галинку, Демьян совладал с собой и обратился к мужчине, узнав в нем того, с кем должен был встретиться.
- Так-то, Степан Федорович, родственников с Родины принято у вас встречать?
- А вот мы сейчас узнаем, что ты за родственник такой, или казачок засланный? - Поигрывая наганом в руке, ответил Лапаев.
Тем временем очнулась Галина. С нее сняли повязку, и она широко раскрытыми от испуга глазами оглядела всех присутствующих в помещении, где, кроме ее и мужа, сидящего на стуле со связанными руками за спиной, было еще трое незнакомых мужчин.
- Гляди, девонька, что мы сейчас будем делать с твоим мужем, если он не скажет, кто такой и что делал в нашем станичном Правлении.
- Я Лапаев Демьян Дмитриевич, сотрудник Советского Генерального консульства в Харбине, уроженец станицы Нижнеувельской. Документы в кармане, можете удостовериться. Вы, Степан Федорович, являетесь моим дальним родственником. Мой дед, Лапаев Демьян Матвеевич, твоему отцу, Федору Матвеевичу братом родным будет.
- Это, что же ты мне, - на минуту задумался Лапаев, высчитывая линию родства с Демьяном - троюродным племянником приходишься? Знаю я семью дяди Демьяна Матвеевича и его сыновей - Илью, Ефима, Дмитрия. Стало быть, тебя в честь деда Демьяном нарекли. Ты, говоришь, Дмитрия сын? - Он пристально уставился в лицо пленника.
- Считаю Дмитрия Демьяновича своим отцом, так как он меня вырастил, а кровным отцом будет Ефим Демьянович. Так случилось в семье. Отца родного впервые увидел в возрасте двадцати лет. После империалистической войны он с Дутовым ушел в Китай и там находился до тридцать второго года, затем вернулся и был прощен Советской властью. Живет ныне в родном Нижнеувельском поселке, работает в колхозе пасечником. С матерью моей, Ариной Андреевной, развелся. Был женат, да жену его убили в Китае, после чего он с сыном, единокровным моим братом, решил податься на Родину. - Демьян рассказывал историю своей семьи, как она есть, потому, что допускал, что для земляков могут быть известны некоторые ее детали, и они сверяли свои знания с его изложением.
- Когда получал паспорт, то взял отчество Дмитриевич. У властей возражений не было. - Закончил он свое повествование.
- Складно, складно говоришь, - почесал бритый подбородок Степан Федорович. - А ты что скажешь, Антон Архипович? - обратился он к своему напарнику, внимательно слушавшему рассказ Демьяна.
- Все верно вещает НКВДшник, да только все это можно было заучить, чтобы у нас доверие получить. А скажи нам, как звали дочерей пимоката Анцифирова? Должен знать их, раз в станице родился и жил? И еще назови место, где стояла ветряная мельница?
- Дочерей пимоката я не помню, но мама поминала одну из них, по имени Глафира, а мельницы ветряной не было, на пруду водяная стоит. Возле нее игрища молодежь до сих пор проводит.
- Так, так, - согласился Антон Архипович. Задал еще несколько уточняющих вопросов по расположению зданий в поселке и назвал несколько фамилий известных казаков, спросив, что с ними стало после гражданской войны. Де-мьян отвечал, что знал. Ответы у Лапаева и его товарища сомнений не вызывали. Он почувствовал это по смягчившейся интонации голосов, с облегчением понял, что они поверили ему. Сообщения о родной станице, похоже, тронули их сердца.
- В казачье Правление прибыл по заданию НКВД? Что выведать приказали? - Вновь проявилась сталь в голосе Степана Федоровича.
- Случай по службе представился быть в Харбине. Зная, что тут пребывают земляки, решил, отчего бы не повидать-ся с вами. Рассказать о жизни в родном Нижнеувельском поселке, да приветы от вас передать сродственникам по возвращению на Родину. Консул не запретил встречу. Пришел я в правление, как вы убедились, в открытую. Если был бы с заданием от органов, нашел бы возможность выйти на вас, примерно, так, как вы поступили со мной - тайно от всех.
- Убедительно, - хмыкнул Лапаев, вновь теребя подбородок, размышляя, верить или не верить новоявленному родственнику. Затем, махнув рукой, приказал напарнику освободить Демьяна.
- Допустим, что поверили тебе. Время уже к утру, вам возвращаться необходимо, пока не хватились, а мы еще подумаем, как поступить с тобой, - повернулся к своим товарищам для подтверждения своего решения, дождавшись их согласия, продолжил:
- В Правление не приходи, не привлекай внимания японцев, да и среди наших достаточно казаков, которые с удовольствием кровь краснюкам пустить готовы. Дня через три сам найду тебя. От восьми часов вечера до девяти гуляйте по той же улице, где мы вас перехватили. А теперь - с Богом, езжайте до дома, - отдал он распоряжение водителю.
Демьян подхватил испуганную Галину, не проронившую ни слова за все время его разговора с неизвестными ей мужчинами. Усевшись в машину, она уткнулась лицом в грудь мужа, и все ее тело затряслось от беззвучного рыдания…
В закатном солнце искрила в легкой зыби вода Лебединого озера, находившегося недалеко от харбинских окраин. Его илистые берега густо поросли камышом, это благоприятствовало гнездованию пернатой дичи, прежде всего, лебедей, которые во всей своей величественной красе рассекали парами по водной глади, оправдывая название озера. Выше по берегу, вдоль воды, росли ивы, а еще выше стояли березы, низко свисая своими сережками к земле.
- Какое удивительное место! Словно у нас на Родине, - восхитился Демьян, наслаждаясь видами вокруг озера.
- Потому и бываем со станичниками здесь частенько. Тоска по родной земле жжет сердце наше. Глянем на берез-ки, послушаем покой здешний, и легче на душе становится, - вдыхая полной грудью чистый воздух, ответил Степан Федорович Лапаев.
- Но нет тут того духа, нашего родного, увельского. Все тут похоже на нашу Родину, но все-таки не то, не то. Я с закрытыми глазами бы определил, одним вдохом, дух нашей родной земли, - поддержал его Антон Архипович Мохирев.
Прошло восемь месяцев после их первой встречи и знакомства с Демьяном, когда его похитили на харбинской улице вместе с женой.
- С твоим приездом, Демьян, и рассказами о наших родных, оставшихся в Нижнеувельской станице, что они пережили за эти годы без нас, тоска стала еще сильнее, - вздохнул Степан. – Ты, племяш, на нас обиды не храни за твой прием в прошлом годе. По-другому не могли. За нами японцы бдят. Если что, их контрразведка не слезет с нас. Необходимо было выяснить, кто ты есть на самом деле. Дей-ствительно ли родственником мне являешься. Ты, советский сотрудник, пришел в Правление станицы. Что должны были мы подумать? А если какую провокацию против нас уготовили. Проверка нужна была, - расстилая скатерть на зеленой траве и вынимая из корзины нехитрую снедь, ставя на середину бутылку водки, говорил он, дружелюбно поглядывая на Демьяна.
За прошедшие месяцы меж ними сложились доверительные отношения, которые позволили откровенно говорить о многом, что произошло на Родине после гражданской войны. Степан Федорович познакомил его с нижнеувельскими ста-ничниками: Дмитрием Бабкиным, Михаилом Баландиным, его сыном Александром, Иваном Овчинниковым, Антоном Мохиревым. Все были примерно одного возраста, годные в отцы Демьяну, судьбы их были похожи на судьбу Степана Федоровича, оказавшихся волей злого рока войны в рядах колчаковской армии и вынужденной эмиграции в Китай.
Из имеющейся справки было известно, что Лапаев Степан Федорович родился в 1887 году в станице Нижнеувельской, окончил двухклассную станичную школу, в 1913 году был направлен в 4-й Оренбургский казачий полк. Воевал в его составе до 1918 года. Во время гражданской войны проходил службу во 2 ОКП. С 20-го года командир сводной сотни в звании подъесаула. В этом же году был эвакуирован в Маньчжурию, по причине заболевания тифом. После выздоровления продолжил службу в качестве адъютанта начальника штаба охраны Северо-Маньчжурской железной дороги до 1934 года. Далее занимал должность помощника начальника Славяно-Модягоуской самоохраны. С 35-го года занимался хозяйством в поселке Алексеевка. В настоящее время является вторым помощником атамана станицы имени Дутова. Женат. Супруга - Галина Никодимовна, сын Василий, 22-го года рождения. По идеологическим убеждениям является монархистом и врагом Советского государства. По характеру сдержан, требователен к подчиненным, к незнакомым людям проявляет недоверчивость и подозрительность.
Демьян взглянул на Степана Федоровича, разливающего по рюмкам водку и потирающего ладони от предвкушения выпивки. Его лицо светилось радушием.
Не совсем он соответствует данным в справке Центра. Да, была настороженность при их встрече, и это объяснимо. Кто он - красный командир, и они - казаки-белогвардейцы, враги Советского государства! Но, после выяснения всех обстоятельств его появления, Демьяну было оказано то открытое радушие, которое могут проявлять только русские люди, долгие годы пребывавшие в разлуке с близкими родственниками, истосковавшиеся по родным местам.
О себе Степан Федорович рассказывал, что с августа четырнадцатого года оказался на боевых позициях и все четыре года пробыл во фронтовой полосе. Поначалу казаки дрались с большим подъемом, рвались в бой, стремились отличиться. За годы войны был награжден двумя Георгиевскими крестами тремя георгиевскими медалями и произведен в чин прапорщика. Горд был собой, - когда входил в любое общественное заведение, то все присутствующие вставали в знак признания его подвигов, встречные казаки честь отдавали. Думал, что когда приедет в родную станицу, то в почете и уважении среди станичников пребывать будет.
Но, наступил семнадцатый год. Царя с престола скинули, армия развалилась и с фронта сплошным потоком пошли поезда с дезертирами, отказавшимися воевать за Временное правительство. Остановить их было невозмож-но. Затем к власти пришли большевики и заключили позорный мирный договор с германцами. С тяжелым сердцем вернулся он в родную станицу в начале марта восемнадцатого года, а там Петр Максимов свои большевистские порядки устроил. На казаков, получивших офицерские звания, контрибуцию наложил. Атамана станицы, Селенцова, расстрелял. Обидно стало, когда узнал, что на станичные земли иногородних расселять стали, наделы делить, крушить многовековые казачьи привилегии. За поруганную честь казака-фронтовика, заслуженного Георгиевского кавалера не стерпел большевистского передела и ушел в партизанский отряд полковника Половникова, воевать против новых красных порядков, затем вступил во 2-й Оренбург-ский Казачий полк в составе армии Колчака. Под напором красных полк отступил в Сибирь. Жену Галину Никодимовну с двумя казачатами с собой в отступ взял. Сыновья от холода, голода и тифа умерли по дороге на Иркутск зимой двадцатого года. Сам чудом выжил после тифа, благодаря тому, что жена смогла купить место в санитарном поезде во Владивостоке, увозящих больных и раненых на излечение в китайский Харбин.
На чужбине необходимо было найти работу, чтобы с голода не умереть. Приспосабливались казаки-эмигранты, как могли. Кто в услужение к богатым китайцам пошел, кто на фабрики, в торговлю. Благом была работа при железной дороге, несмотря на то, что она была в концессии с большевиками. Он, в звании подъесаула, устроился в штаб охраны ЖД. На чужбине старались жить по старым казачьим традициям, держаться друг друга по принадлежности к былому войску. В праздники ходили в церковь в мундирах при полном параде и наградах.
«Находясь в эмиграции, казаки Оренбургского Казачьего Войска, движимые необходимостью выживания на чужбине, в 1920 году объединились в рабочую артель в Харбине во главе с есаулом Араповым А.Я., прибывшим после смерти атамана Дутова из Синьцзяна. В 1924 году рабочая артель была преобразована в станицу «имени Атамана Дутова», в 1927 году к ней присоединилась еще одна станица из оренбургских казаков, во главе которой стал генерал Кручинин В.В., а ныне - генерал Зуев А.В, выходец из станицы Кундравинской. Станица вошла в Союз дальневосточного казачества в Маньчжурии, председателем правления стал полковник Енборисов Г. В. родом из поселка Арсинский, Верхнеуральской станицы», - вспомнил сухие строчки оперативной справки Центра Демьян.
Земляков интересовали все события, которые произошли в родной Нижнеувельской станице за годы их пребывания на чужбине. Особо чувствительно, иногда со слезой, воспринимали известия о близких родственниках. Демьян охотно рассказывал все, что знал и помнил. Интересовались казаки изменениями в стране.
Что-то их удивляло и поражало. Например, гигантские стройки, такие как Магнитка, тракторный завод, героиче-ские перелеты советских летчиков, доступное образование для молодежи. Не соглашались с ликвидацией частных хозяйств, раскулачиванием и образованием колхозов. О жизни в Советском Союзе пользовались, в основном, слухами, известиями из редко приходящих писем от родственников. Слушали лекции генералов, в которых говорилось, что вот-вот сталинский режим в России рухнет, и они вернутся на Родину победителями. Армия Советов ни на что не годится и будет разгромлена при первом столкновении с германски-ми и японскими союзниками.
Демьян на собственном примере и своих братьев, а также других известных им земляков, убеждал харбинских станичников, что Советская власть для рабочих и крестьян, в том числе и казаков, сделала столько за двадцать лет, сколько не сделала царская Россия за несколько веков. А Красная армия от тайги до британских морей всех сильней, припом-нив слова популярной песни, говорил он. Ни фашистской Германии, ни японским милитаристам не победить свободный советский народ. На линии соприкосновения с Маньчжурией созданы мощные оборонительные укрепрайоны, которые преодолеть будет невозможно. Советское государство простило казачество, которое участвовало в белом движении в годы гражданской войны. Многие вернулись с чужбины на Родину, живут и здравствуют, как его кровный отец Ефим Демьянович Лапаев (не знал Демьян, что он томится в тюрьме). В 1936 году вернули казакам некоторые привилегии по ведению традиционного хозяйствования, названия станиц, а также сформировали несколько кавалерийских дивизий в составе Красной армии. Задавал им вопрос: не зазорно ли им, российским казакам, вместе с исконными врагами Отечества воевать против своего народа.
- Ну, все готово, поднимите стаканы, браты, - пригласил казаков Степан Федорович. - Молод ты, Демьян, а смог смутить наши изболевшие души по Родине. Если бы не ты, никогда бы не поверили изменениям в России в пользу простого народа. Противны нашим оренбургским казакам призывы генералов вступиться в войну вместе с японцами. Есть такие среди нас, но их немного, которые польстились на богатые их посулы, повоевали на границах, получили по мусалам, ныне охолонились. За тебя Демьян, за наших земляков, за нашу родную землю! - Опрокинул он стакан с горькой водкой и вместо того, чтобы закусить соленым огурцом, взял в горсть землю и занюхал ею.
- Не наша это земля, казаки! - С горечью воскликнул он и отбросил ее в сторону, потирая ладони. - Помните, какой дух у свежевспаханной, нашей нижнеувельской землицы. Бывало, плугом отверну пласт, возьму ее, кормилицу, в ладони, а от нее запах хлебный идет, аж сердце замирает. До сих пор этот дух в памяти храню. Верю, браты, вернемся мы на родную землю, вдохнем еще ее сладкий запах. Ты, Демьян, верь, - мы, оренбургские казаки, врагами своему народу не будем. Так и передай своему начальству.
- Ну, вы это уже слишком, - смутился Демьян. - Я по собственному интересу пришел к вам, как земляк, - подивился он проницательности старых боевых казаков.
- Мы тоже не лыком шиты, пробили, кто ты есть. Про геройство и орден твой наслышаны. Япошек покрошил на границе. Это по-нашему, как настоящему казаку так поступать следует, не щадя крови своей, бить врагов Отечества. Любо, казак, любо! - Остановил его Степан Федорович. - Мы жизнью битые, понимаем, что неспроста ты появился у нас. Понимаем, что путь на Родину заслужить надобно. За двадцать лет у простых казаков через лишения на чужбине обиды на большевистскую власть поубавились. Не все за-были, но мы русский народ, казачьего рода, отходчивый, и ради своего Отечества жизнями жертвовать нам не привыкать. - Встал и крепко обнял Демьяна. Другие казаки также обняли его и пожали руку.
- В подтверждение нашей преданности Родине передаем тебе секретный план нападения на Россию, добытый братьями у японских вояк, - подал Демьяну внушительной толщины пакет. - Если бы ты не был нашим земляком, выросшим в Нижнеувельской станице из казачьего рода, мы никогда не доверились бы тебе, и в твоем лице - нынешней власти.
- Еще тебе скажу, через седмицу станичный круг состоится по выбору атамана. К генералам поубавилось вера из-за их сотрудничества с японцами. Братья станичники будут кри-чать мою кандидатуру. Дело решенное, выбор будет за мной. Атаманом стану - жизнь положу, а своих оренбургских казаков не допущу, чтобы в совместных провокациях с японцами против нашего Российского Отечества участвовали.
Вернувшись в консульство, Демьян вскрыл пакт, но прочитать не смог, так как все изложенное в листах было написано на японском и немецком языках, которыми он не владел. На картах стрелками были обозначены направле-ния движения войск по территориям Советского Дальнего Востока к городам Никольск-Уссурийский, Владивосток, Иман, Хабаровск, Благовещенск и Монгольскую Народную республику.
Резидент при первом взгляде определил, что переданные оренбургскими казаками документы, действительно, являются частью общего, согласованного с фашистской Германией, плана подготовки войны японских милитаристов против СССР, под названием «ОТЦУ» и имеют большое значение для укрепления Красной армии на дальневосточных рубежах.
- Однако требуется серьезная его проверка на возможность продвижения дезинформации со стороны японской контрразведки с использованием казачьей диаспоры в Харбине. Это для вас, Демьян Дмитриевич, момент истины. Станет ясно, насколько ваши земляки прониклись доверием к нам, - констатировал резидент.
Представленные документы по плану «ОТЦУ» Центром были подтверждены, работа Демьяна с харбинскими казаками получила положительную оценку, за что ему разрешили отпуск с выездом в Советский Союз.
Наряду с основными служебными обязанностями он постоянно был озабочен состоянием беременной Галинки. Подходило время родов, и Демьян решил, благо был отпуск, вместе ехать на родину, к ее родителям, и там дождаться рождения ребенка. После случая с похищением его не покидала тревога за жизнь жены, он неоднократно уговаривал ее выехать на время вынашивания их ребенка на родину. Но Галина наотрез отказывалась, желала быть рядом с ним вопреки увещеваниям.
Спустя восемь дней пребывания в родительском доме, Галинка разрешилась здоровым мальчиком. Демьян от счастья ликовал. Его любимая Галинка подарила ему казачон-ка, продолжателя Лапаевского рода.
- Я отец! Я отец! А ты его мама! - Неоднократно повторял он, целуя жену и младенца.
Имя для него было выбрано по общему согласию.
- Ну, здравствуй, дорогой наш Сергей Демьянович, долгой и счастливой жизни тебе, наш первенец, расти в достойного защитника Отечества, как твои деды, оренбургские и забайкальские казаки, - держа на руках сына, торжественно произнес он, с нежностью вглядываясь в его милое розовое личико.
Счастливые молодые родители в заботах о новорожденном не заметили, как закончился отпуск Демьяна. Ему предстояло вернуться к месту службы в Харбин.
Грустным было расставание с женой и сыном. Кроме того, в этот день, первого сентября 1939 года, по радио передали, что фашистская Германия напала на Польшу. За нее вступилась Англия и Франция. В Европе разгорелась война. Со дня на день, в соответствии с согласованным планом «ОТЦУ», японцы могли объявить войну Советскому Союзу на Дальнем Востоке. Войска Красной Армии на границах с Маньчжурией были приведены в полную боевую готовность. Старший лейтенант Лапаев спешил занять свое место в ее рядах.