С. Иванов
ГЛАВА 7
Ефим с сыном улеглись поздно, Медовый спас нынче, мед качали до самой темноты. Погода - ведро который день, самый срок было заниматься медосбором. Лето выдалось удачное, солнечное, в меру влажное. Многоцветье не давало пчелам в ульях отсиживаться. План по сбору меда, к удовлетворению пасечника, перевыполнен. В достатке будет колхоз и пчелам на зимовку хватит. Урабатывались отец с сыном так, что иногда, забыв про ужин, падали на свои лежанки и засыпали без сновидений. С рассвета вновь начинали медовую страду…
- А ну встать, вражина! В камере досыпать будешь!
Глаза слепил свет от электрического фонарика, направленного в лицо. Щурясь, пытаясь разглядеть человека, разбудившего его, приподнялся с лежанки, но, не успев встать на ноги, получил удар сапогом, сваливший его на пол. Одновременно изба осветилась светом лампы, зажженной еще одним нежданным гостем в милицейской форме. Ефим увидел над собой в довольной улыбке лицо оперуполномоченного НКВД Смирнова. Краем глаза заметил испуганные, расширенные глаза сына, прижавшегося к стене на своей кровати. Затем перевел свой взгляд на божницу, где рядом с иконкой Табынской Божьей Матери стояла икона Иисуса Христа Вседержителя и прошептал:
- Господи Иисусе, сыне Божий, Спаси и помилуй мя грешного! - только успел произнести слова молитвы, как получил еще один пинок и окрик от Смирнова:
- Встать, я сказал, встать! Успеешь своему Богу помолиться, - заорал он, наклонившись к самому лицу лежащего Ефима.
Ефим, превозмогая боль в боку, поднялся с пола, выпрямился во весь свой рост, покорно ожидая продолжения действия от НКВДшника.
- Гражданин Лапаев Ефим Демьянович, 1888 года рождения, происхождения из казаков, служивший в белой армии Колчака с 1918 года, в составе атаманского полка злейшего врага Советской власти атамана Дутова. Бежавший за границу с ним после разгрома войсками Красной армии и проживавший в Китае с 1920 по 1932 годы. Подлежит аресту в связи с вербовкой японской и английской разведками для враждебной деятельности в Советском Союзе, - ткнул бумажкой в лицо Ефиму оперуполномоченный НКВД, назвав ее ордером.
«Дождался, пришли! Пусть так, чем жить каждый день в страхе ожидания. С сыном все оговорено, что делать ему после моего ареста. Не возьмут его, шестнадцати лет еще нет, - взглянул в сторону Федора. – Ишь, как напугался», - и обратился к НКВДшнику:
- Дайте с сыном попрощаться.
- Прощайся, пока обыск делаем, но без разговоров, - разрешил Смирнов.
Ефим крепко обнял сына, снял с себя ладанку, что еще его мать перед войной с германцем на шею повесила, а затем Дарья до своей гибели хранила, и незаметно сунул ее в сыновнюю руку.
- Прощай, сын, - прошептал на ухо Федору, утирая слезы с его лица и еще крепче сжимая в объятиях. Тело Федора сотрясалось в рыданиях, которые он уже не мог сдержать.
Обыск был недолгим. Что было искать в небольшой избушке пасечника? Все было на виду - пара глиняных крынок, алюминиевых кружек, чугунка с чайником. Были книжки Федора. Их все перетрясли и побросали на пол. Под лежаком Ефима обнаружили сидор с вещами, приготовленный на случай ареста.
НКВДшник удовлетворенно рассмеялся
- Ну, вот и доказательство, что ты враг, раз готовился к нашему приходу.
Вошедший милиционер доложил, что обыскали дровяник и омшаник, ничего не нашли, кроме пчелиного инвентаря.
Смирнов макнул палец в чашку с медом, смачно облизал его и приказал милиционерам выводить Ефима. Здесь дело закончено, пора отправляться в отделение на станцию Нижне-Увельскую для допросов и подготовки к конвоированию в изолятор Управления в Челябинске. Те, взяв его под локотки, вывели из избы и усадили в конный тарантас, плотно прижав арестованного своими плечами. Сержант госбезопасности сел на облучок и дернул вожжами по бокам коня, направляя его по луговой дороге, обернувшись назад, увидел рыдающего, босого Федора и крикнул ему:
- Жди, щенок, мы вскоре и за тобой придем, - и захохотал, заражая своим смехом милиционеров.
Проезжая по улицам поселка ранним утром Ефим видел, как поселяне выгоняли скотину на выпас и, обращая внимание на проезжающий тарантас с арестованным, останавливались, стараясь рассмотреть арестанта. Узнав, кого везут, поджимали губы и молча отводили глаза, опустив головы, торопились быстрее пройти мимо. Были и те, что стояли, провожая тарантас, пока не отъедет на достаточное расстояние, крестились сами и посылали крестное знамение вслед.
В Нижне-Увельском отделении НКВД Ефима поместили в темное помещение в виде пенала размером метр на два, вместо окна наружу, под потолком было небольшое круглое отверстие, через которое пробивался луч света. Он был даже доволен, что его оставили в покое на некоторое время. Необходимо было успокоиться и собраться с мыслями. Тревога за сына и семью брата не проходила, но он тешил себя надеждой, что с ними все обойдется.
«Дмитрий бывший красноармеец и милиционер, с заслугами перед Советской властью. Старший сын Демьян -красный командир, орденоносец. Иван - строитель ЧТЗ, передовик, стахановец. Все преданы Советскому государству. Не должны их тронуть. За мой грех, что я оказался не на той стороне в Гражданскую войну, отвечу. Э-эх, судьбинушка!» - вздохнул он, и, глядя на пучок света, перекрестился.
- Прости меня, Господи, за все грехи вольные и невольные, яви свою милость ближним моим. Не оставь без Своего попечения сына младшего, Федора. Благослови все пути его ко спасению. - Подумал, что теперь остались ему только молитвы к Господу. Времени для этого будет предостаточно. Вот сколько времени для него самого отпущено, то только Господь ведает.
Скоро Ефим потерял ощущение времени. Прислонившись к стене, сидел на полу, неотрывно глядел на пучок света, который, медленно угасая, двигался к потолку, пока не исчез совсем. Наступила полная темнота в арестантском пенале. Думы о близких ему родных раздирали душу. Исчезновение лучика света привело его в полное отчаяние.
«Все кончено, я виновник их беды. Чувствовал, что придут за мной. Бежать надо было бы. А куда? С побегом еще больше бы навлек беды на них». Сидел, обхватив голову, иногда раскачиваясь от бессилия своего положения. Вспомнил, что в таком же бессилии он сидел после смерти братки Владимира Спиридонова в китайском Суйдуне.
«Хотел пулю пустить себе в лоб. До того тогда жизнь опостылела до полной пустоты, что стала она не в радость. И пустил бы, греха не побоялся, если бы не Дарьюшка. Белым светом она явилась в тот страшный вечер в его безрадостную жизнь. А может и сейчас головой об стенку? Враз избавить себя и родных от этой беды? Света-Дарьюшки уже нет. Федюшка их, парень взрослый, справится с Божьей помощью», - подумал так и сам испугался своих убийственных дум.
«Погоди, брат-казак, лучик света сегодня исчез, но после мрачной ночи вновь придет рассвет, и он вновь появится в темном застенке. - Припомнилась молитва от отца Ионы, сказанная на страшном перевале Кары-сукском, когда казаки стояли на краю гибельной пропасти при переходе в Китай: - «Бог же надежды да исполнит вас радостью и мира в вере, дабы вы силою Духа Святого обогатились надеждою».
«Свет - это надежда!» - решил он и успокоился, отмечая, что находится взаперти с раннего утра до наступившей ночи. Ни есть, ни пить не хотелось. Вновь стал вопрос, почему его держат и не ведут на допросы. Размышления прервал лязг замка, в проеме двери появился милиционер.
- Выходи оправиться, - буркнул он, освобождая проход.
Ефим, внутренне приготовившись к общению с оперативниками госбезопасности и возможным побоям, вышел из камеры. После выводки в уличный сортир его вновь отправили в темную кутузку. Прежде чем закрыть дверь, охранник дал ему кружку с кипятком и кусок хлеба.
- Ешь, чтобы не подох раньше времени, - вновь буркнул он, буднично и беззлобно.
- Начальство-то где? – успел задать вопрос Ефим, но ответа не услышал. Хлопнула дверь, лязгнул замок, и он вновь остался в полной темноте.
Утром следующего дня через отверстие под потолком вновь пробился луч света в темную камеру. Вначале он был бледноватый, тусклый, но со временем становился все свет-лее и светлее.
«Ничего не изменилось на белом свете, потому он и зовется белым светом, что мраку ночи всегда приходит свет нового дня. Так Господь в первый день сотворения мира отделил свет от тьмы. Ну, а с новым днем всегда есть надежда на лучшие изменения в жизни, даже для таких грешных, как я. Сколько раз был я на краю жизни, а выжил. Господь миловал, и теперь буду уповать на Его милость, - размышлял Ефим, глядя на пучок света на стене, отмечая, сколько раз он вспомнил Господа за последние сутки и молитвы из Писаний. - А с кем еще разговаривать, когда один на один остался с бедой и опасностью для жизни своей и сродников. Так заведено у людей, какой бы они ни были веры, когда приходит беда, поминать Господа и просить его о помощи, если даже до этого поминали его только всуе».
Покой Ефима прервал лязг замка на двери и хлопок задвижки.
- Выходи оправиться, руки за спину, - так же буднично, как и прошлым вечером, произнес все тот же охранник. По возвращении в камеру сунул кружку с кипятком и ломоть хлеба.
- Где начальство-то, сколько будете держать в тесноте? - проворчал Ефим.
- Начальству видней, где быть, не твой спрос. Дойдет время до тебя. Недолго здесь тебе обретаться, А про тесноту еще вспомнишь, этот чулан райским местом покажется, - нехотя пробурчал милиционер, захлопывая за Ефимом дверь.
«Ишь, какой скупой на слова. Да и хрен с тобой!» - сплюнул он в сторону двери. Разжевал ржаную краюшку хлеба, запил ее кипятком. На память пришли рассказы Андрея Малова о его пятилетнем отбывании срока в Челябинском исправительном доме. О порядках, учиняемых уголовниками, издевательствах охраны над заключенными.
«Мы не одну войну прошли, под смертью не раз ходили. Сдюжим! Коли к стенке сразу не поставят. Держись казак, атаманом будешь! - приободрил он себя. - Сидит где-то Андрюха, даст Бог, свидимся. Рядом с браткой легче было бы эти скорбные щи хлебать».
В середине дня, как отметил он по пучку света, вновь лязгнули запоры и в раскрытую дверь втолкнули настоящего попа. Батюшка был в рясе, но без креста, собой высокий ростом, худой с клочковатой седой бородой со следами крови. Это успел разглядеть Ефим при полном освещении, пока дверь была распахнута.
Чулан и для одного арестанта был мал, а для двоих стал совсем тесен. Если ранее можно было сидеть на полу, вытянув ноги, то теперь из-за тесноты такой возможности уже не было.
Батюшка стоял, прижавшись лицом к стене, тело его содрогалось от рыданий. Ефим не торопился с расспросами, ждал, когда он успокоится. Через некоторое время рыдания священника перешли во всхлипывания, и он с сочувствием положил свою ладонь ему на плечо.
- Как вы, батюшка? - подал ему кружку с водой, принесенной по его просьбе охранником ранее.
Батюшка взял кружку в трясущиеся руки, стуча зубами о край, стал пить воду. Окончательно успокоившись, повернулся к Ефиму, стараясь рассмотреть его лицо в полумраке арестантского чулана.
- Протоиерей Ануфриев Евгений Федорович, отец Евгений для прихожан, - назвался он. - Состою на службе при местном приходе в поселке Талица, что в Свердловской области, как сейчас называют, вместо губернии. Приехал в село Кичигино к родственникам жены, Матушку мою Господь прибрал накануне. Завещала она некоторые вещи передать своим сестрам. Не выполнить волю умершей - грех, вот я и пустился в путь, чтобы исполнить ее посмертное желание. До тридцатого года жили мы с ней в Кичигино, где был я настоятелем Христо-Рождественской церкви, только закрыли ее власти, года три назад, - вздохнул он.
- Суток не прошло, как меня забрали, крест сорвали, лицо искровенили. Молодой чекист сильно изгалялся, тыча мне в бока. Кричал, что я в Кичигино прибыл по заданию какого-то «Повстанческого духовного центра» народ мутить против Советской власти. Какого центра, мне не ведомо! Слово Божье людям я несу. Не знаюсь я ни с кем, кто власти зло умышляет. Хотели своячениц забрать, да то ли сжалились над старухами, то ли указа на то не было, оставили в страхе, что придут, если на то их нужда будет. Доколе несправедливость и гонения твориться будут против веры православной? Храмы Божьи рушат или в хлева превращают. А народ легко сдает веру отцов и дедов, далеких предков. Голосуют на собраниях за закрытие храмов, выселение семей священников, равнодушно смотрят на разрушение церквей. Да была ли она, эта вера, истинной, глубокой у этих вероотступников, усомнившихся в деяниях Божьих и сына его, Иисуса Христа? Бог простит их, не ведающих, что творят в угоду дьяволу. - Видно наболело у батюшки, что он на нерве выдал совершенно незнакомому человеку свои горестные мысли, посчитав Ефима близким его взглядам, так как оба сидят в темнице под арестом.
- Твоя правда, отец Евгений. Не ведают, что творят, - поддержал Ефим батюшку.
- Ты-то, мил человек, кто будешь, и за что в узилище попал? - обратился батюшка к нему.
- Из казаков я, отец Евгений. В гражданскую войну воевал у белых, а затем десять лет в Китае от красных спасался. Да только тоска по Родине, родным местам на чужбине все эти годы изнутри изъедала. Жену там потерял. Вернулись с сыном мы домой, когда власти разрешение дали. Шесть лет прошло, теперь за прошлое заполучить ответ схотели. Терзаюсь думами я за сына, ему в этом году шестнадцать лет исполнится, а таких, с этих годов, тоже привлекают. Припишут, что шпион, как отца обозначили. Он у меня за границей рожденный.
Доверившись с первого раза друг другу, вели они разговоры до ночи. Сотворив вечернюю молитву, несмотря на тесноту, заснули сидя, привалившись к стенке, готовые к новым испытаниям судьбы, что предвещал им день грядущий.
Утром сидельцы услышали крики за дверью. Кто-то начальственным голосом отчитывал подчиненного, при этом Ефим услышал, как упоминалась его фамилия. Подчиненный, - по голосу Ефим определил, что он принадлежит оперуполномоченному сержанту Смирнову, - оправдывался:
- Я не знаю, по какой-такой надобности бывший начальник Управления Чистов его прикрывал, сегодня нет его, перевели куда-то на Донбасс. Нынешний начальник Управления товарищ Лапшин на совещании, на котором я лично присутствовал, пока вы болели, говорил, - мол, плохо льется кровь врагов у нас в Челябинской области, вот другое дело в Свердловске, там по-настоящему течет кровь рекой… Дал указание на активизацию работы по выявлению врагов народа.
Белогвардейский казак Лапаев прибыл из-за кордона, значит уже враг! Подходит по всем требованиям приказа №0087 к искоренению его из нашего социалистического общества, как врага народа и осуждению по части 6, статьи 58 Уголовного Кодекса РСФСР 1926 года за шпионаж. Наверняка был завербован японской или английской разведками. Какую роль играл Чистов, не разрешая ареста Лапаева, необходимо еще прояснить, - закончил свое оправдание Смирнов.
- Ишь, куда завернул, - удивился начальник. - Надо было бы согласовать арест с товарищем Лапшиным. Товарищ Чистов не просто так держал на свободе этого казака. А если он используется в интересах органов? Если это так, то головы тебе не сносить. Я за твое самовольство защитником тебе не стану, - отрезал начальник.
- Полгода я держал его под наблюдением, данных о кон-тактах с оперативными работниками Управления выявле-но не было. Если были бы, то они проявились бы. Враг он, только затаился на время. Заговорит на допросах, куда денется, не такие, как этот Лапаев, у нас говорят. Тогда и роль Чистова выяснится, а вдруг и он резидентом иностранной разведки является. Прибыл-то к нам из Забайкалья, с китайской границы.
- Ишь, куда загнул? Товарища Чистова в шпионы определил! Я тебя предупредил, головой рискуешь, сержант, - закончил разговор старший начальник, удаляясь в сторону выхода из помещения, по шагам понял Ефим.
- Это что же, про тебя так шумели опричники? - прошептал батюшка Евгений.
Ефим не успел ему ответить, как с лязгом отворилась дверь арестантского чулана, и сам Смирнов приказал ему выходить.
Сержант, все еще находясь в раздражении после разговора с начальником, в глумливом тоне обратился к нему:
- Ну, что, помог тебе твой Чистов? - Пристально уставился в лицо Ефиму, ожидая его реакции на вопрос.
- Какой Чистов? Я с такой фамилией никого не знаю, - Ефим понял из разговора, услышанного за дверью камеры, что это целый начальник НКВДшного Управления в Челябинске. Кто он, - и кто большой начальник в госбезопасности! Вопрос оперативника его смутил. Он пытался осмыслить - в чем привязка его, простого колхозника, хотя и бывшего белогвардейца-казака, к этому высокопоставленному гэбешнику. Но не находил ответа.
Сержант хлопнул по серой папочке с прописанной чернилами фамилией «Лапаев Ефим Демьянович №042».
- В ней вся твоя враждебная деятельность обозначена. Готовь лоб для зеленки. За шпионаж только к стенке ставят. Вот ордер на твой арест - и помахал перед его лицом, но прочитать не дал. - Говорить с тобой у меня времени нет, арестантский вагон из Троицка на подходе. Преправляем тебя пока в Челябинский изолятор временного содержания. К сожалению, камеры для врагов народа в Управлении забиты. Как высвободятся, так тебя из него дернут. Следователи у нас будь здоров, не только заговоришь, соловьем запоешь у них, - и толкнул Ефима в сторону чулана.
- Бери свой сидор и на выход, - приказал ему оперативник.
Ефим взял сидор и обратился к отцу Евгению: - Благословите, батюшка!
Отец Евгений перекрестил его, приговаривая: - «Благодать Господа нашего»…
Ефим успел сложить руки крестом, прикоснуться губами к руке попа и шепнуть:
- И тебе Господь в помощь, батюшка Евгений.
В сопровождении милиционера и сержанта госбезопасности он был конвоирован на перрон и передан охране подошедшего арестантского вагона.
Верзила в форме рядового НКВД буднично, без слов, принял документы сопровождения арестанта, а его привычно, умело взял за шиворот и втолкнул в одну из железных клеток, расположенных вдоль всего вагона. В клетке стеснено, плотно прижавшись, друг к другу, сидело восемь человек. Без ропота на тесноту, они еще более сжались, уступая место новому арестанту.
Вагон дернулся, застучали колеса по стыкам рельс, поезд стал набирать ход.
«Ну, вот и начался мой путь к расстрельной стенке», - спокойно подумал Ефим, оглядывая лица рядом сидящих товарищей по несчастью с потухшими, безучастными глазами...