Глава 2

В Тянь-Шаньских горах река Или берет свое начало и течет вдоль широкой низменности, пересекая российско-китайскую границу. Далее она несет свои воды в озеро Балхаш. На восточной стороне к югу, а затем по южной, к западу вдоль низменности, протянулись Тянь-Шаньские горы, а с северной стороны, с востока на запад, возвышались такие же высокие горы с Джунгарским Алатау хребтом, который разделил Илийский край на северную и южную области. От главного хребта по южной, солнечной стороне, территория распадалась на множество крупных ущелий, которые, изгибаясь, равномерно спускались к реке Или. В этих живописных местах жили не только кочевые народы киргизы, казахи, монголы, но и русские, образовав в некоторых местах большие селения и деревни. В таких де-ревнях были свои русские школы и православные церкви. В одном из таких селений, под названием Дашагур, проживали семьи семиреченских, оренбургских, сибирских казаков, вынужденных покинуть свои родные станицы в годы гражданской войны в России. Спустя год после встречи, в этой деревне поселились с тремя детьми Ефим с Дарьей.

Сельская община выделила им заброшенную мазанку, которую за год они перестроили в удобный для проживания дом в несколько комнат. По сравнению с холодной землянкой в Суйдуне, где родился их сын Феденька, он казался им настоящим дворцом. Завели скотину, засеяли свой земельный участок пшеницей и просом. Зажили спокойной крестьянской жизнью вдали от суетности городов Кульджи и Суйдуна.

Ефим часто просыпался ночью от ощущения счастья, которое обходило его со времен юности многие годы. Он вслушивался в дыхание спящей рядом с ним Дарьюшки и сердце обмирало от нежности к ней. Он благодарил Бога, что в его жизни появилась эта маленькая, но сильная духом женщина, давшая, словно в награду ему за все пережитое, чувство настоящей любви, которого он был лишен в прошлом. В эти мгновения он хотел забыть обо всем, что пережил за годы войны, и о своей несчастливой женитьбе. И все чаще замечал, что думы о возвращении на Родину теперь не рвут его душу. Рядом была любимая женщина, дети, дом и покой. Он хотел, чтобы так было всегда, до самой их старости с Дарьюшкой.

Жена чувствовала взгляды мужа, обхватывала его голову, прижимала к груди и он, вдыхая исходящий от нее теплый, сладостный запах, успокоившись, вновь засыпал.

Новости из отряда казаков бывшего Оренбургского войска в Суйдуне доходили очень редко. Привозили их односельчане, выезжающие для купли-продажи товаров в Кульджу и Суйдун.

Продолжалось разложение атаманского отряда. Этому способствовали лишения и тяжелое материальное положение, влекшее за собой большую смертность. После гибели Дутова резко обострились противоречия среди офицерства и генералов в борьбе за власть. Не последнюю роль играл в этих интригах отец Иона. Утвержденному преемником Дутова на атаманском посту генерал-майором Анисимовым, войсковому старшине Ткачеву крутыми мерами удавалось сохранять отряд на протяжении 1921-1924 годов, однако все очевиднее становилось нецелесообразность этого, да и невозможность его содержания. В 1925 году бывший отряд Дутова был ликвидирован.

В тот год Ефим, приехавший по семейным делам в Суйдун, стал свидетелем того, как Ткачев, вопреки воле большинства казачества, передал на хранение Урумчийскому генерал-губернатору Яну атаманскую булаву, печать и прапор Оренбургского Казачьего Войска. Сам Ткачев вскоре умер, а губернатор в 1928 году был убит своими противниками из числа уйгур и данган. После его смерти следы реликвий затерялись. Утрату законных, вековых атрибутов атаманской власти оренбургские казаки восприняли, как окончательное завершение существования Оренбургского казачьего войска. Остатки оренбуржцев разошлись по разным формированиям, в которых сохранялась воинская дисциплина и субординация. Значительная часть казаков выехала в восточную часть Китая, в Харбин и Шанхай, где было большое количество казачьих эмигрантских организаций.

Со слов отца Ионы, с которым судьба свела Ефима в двадцать пятом году, в Харбине, под руководством полковника Енборисова из Верхнеуральской станицы, была образована трудовая колония для казаков Оренбургского войска, ставшая впоследствии станицей имени атамана Дутова. Активным помощником полковника был нижнеувельский станичник и однофамилец, хорунжий Степан Лапаев. Отец Иона советовал Ефиму выехать к землякам, но он отказался, так как часть казаков, покинувших воинские формирования, прижились в этих краях, организовав свои хозяйства или нашедших себя в работе на предприятиях в Кульдже и его окрестных селениях. Кроме того, Ефим был счастлив со своей Дарьюшкой. Менять быт, устроенный за несколько лет упорного труда, ему не хотелось.

Дошли вести о судьбе корпуса генерала Бакича, куда так стремились его земляки - братья Петр и Павел Кичигины, Петр Бородин, Михаил Лаптев.

В мае двадцать первого года корпус под командованием Бакича, пополнившийся беженцами и вооруженными отрядами вытесненными из Советской России колчаковцев, двинулся на восток в Монголию, через безводные степи Джунгарии. Войска, терпящие голод и безводье, потери от преследующих их красных монгольских войск, в начале сентября, обескровленные после беспрерывных боев, вынуждены были сдаться. Генерала Бакича и офицеров монголы выдали Советской России. После судебного процесса в Ново-Николаевске в двадцать втором году всех их расстреляли. О судьбе станичников ему ничего не было известно, как и об отце и сыне Колбиных, ранее выехавших в составе отряда казаков в Крым в конце двадцатого года.

Особо ненавистный оренбургскими казаками атаман Анненков стараниями бывших союзников по Антанте в двадцать четвертом году был освобожден из китайской тюрьмы. Однако, на свободе не пробыл и двух лет, как китайскими властями был выдан советским чекистам. После суда в Семипалатинске, за все зверства, совершенные над мирным населением на территориях бывшей Российской империи, его приговорили к расстрелу.

Несмотря на печальные события о гибели товарищей в боях с большевисткой Россией, пропавших без вести станичников, двадцатый пятый год для бывшего младшего урядника Лапаева Ефима Демьяновича стал особо значимым.

Старший сын Дарьи, Силантий, после обучения в школе пожелал поступить в Русскую школу в Урумче. Кроме того, Ефим хотел поклониться Табынской иконе Божьей Матери, которая находилась в Николаевском храме в Кульдже. По завершению весенних работ они всем семейством отправились в неблизкий путь. К своей великой радости в Суйдуне его ожидала встреча с отцом Ионой, к тому времени ставшим епископом Ханькоуским, прибывшим для решения вопроса сохранения Святыни Оренбургского казачества - чудотворной иконы Богородицы.

Отец Иона с радушием отнесся к Ефиму. Порадовался за него, что он обрел счастье с Дарьей, но попенял, что живут они не в Божьем Законе. На что Ефим сказал о своем желании обвенчаться с любимой женщиной, да только есть у него венчанная жена на Родине. Отец Иона улыбнулся в бороду, хитро взглянув на него, ответил, что ныне состоит в сане епископа. Раз в России-матушке Бога отвергли, то он вправе развенчать старый брак, поскольку для этого есть все причины, и обвенчать их с Дарьей. После исповеди и покаяния епископ Ханькоуский Иона перед иконой Табынской Божьей Матери освятил брак Ефима с Дарьей. Тот день стал самым светлым в их жизни.

В Кульдже действовало постоянное представительство СССР, через которое разрешалось отправлять письма на Родину. Ефим, чтобы окончательно сбросить тяготивший многие годы его груз о несчастном браке с Ариной, отправил домой весть о развенчании с ней, подтвердив его выпиской от отца Ионы.

В следующие годы, напоенная счастьем, их тихая семейная жизнь прошла в заботах друг о друге и детях.

К началу тридцатых годов Синьдзян оставался островком спокойствия и благоденствия в охваченном распрями Китае. Отделенная от центра пустынями и бездорожьем, она не была источником мятежей, опасных для центральных властей. Налоги властям были щадящими, что позволяло местным жителям достойное проживание.

Неутомимая в хозяйственных заботах, Дарья иногда присаживалась на завалинку дома, с грустинкой в глазах прижималась головой к плечу Ефима и говорила:

- Ефимушка, спасибо Господу, что свел он нас в горькую годину. Об одном молю его, - чтобы дал нам здравия и покоя на долгие годы. Только в жизни не все бывает покойно, бывают и бури. Сатана тоже есть. Не по нраву ему счастье людское, по нраву их страдания. Ты, Ефимушка, если что случится со мной, с сыновьями езжай на Родину. Без меня иссохнешь на чужбине. Побожись, Ефим, что так и поступишь.

- Что ты, Дарьюшка, что с нами может случиться? - успокаивал он ее, поглаживая по спине, не видя причин для тревоги.

Однако, женское сердце-вещунье не обмануло. Их беды начались с весны двадцать восьмого года. На выпускном вечере в Русской школе, где учился их старший сын Силантий, был убит генерал-губернатор Ян. Многие ученики попали под подозрение в связи с террористическим актом в отношении высокопоставленного деятеля государства, в том числе и Силантий. Почти год он отсидел в китайской тюрьме, хотя были известны организаторы и исполнители убийства из числа уйгур и дунган. Сколько слез было выплакано Дарьей, многодневные стояния под стенами тюрьмы, значительные средства, потраченные на подачки тюремным чиновникам и смотрителям для свиданий. Когда Силантия освободили, она решила не отпускать сыновей от себя. Георгий готовился пойти по стопам брата, но с усилившимися волнениями среди уйгур и дунган в Илийском крае, чтобы не повторить беду с Силантием, оставил эту затею до лучших времен. Так они в тревоге прожили еще один год.

В двадцать девятом году до их деревни дошли слухи из Семиречья, где Советская власть начала заниматься организацией колхозов и раскулачиванием несогласных с ее политикой. Через некоторое время появились первые беженцы. Рассказывали разные страсти про колхозы, что отбирают всю скотину и инвентарь, делают все имущество общим. Если после освобождения Силантия из тюрьмы, семейство Лапаевых задумывалось о возвращении на Родину, то теперь, с новыми недобрыми слухами, решили с годик еще погодить.

- Что же делается там? - задавался вопросом Ефим, - казаков казачьего звания лишили, а теперь и землю власть под себя подобрала. Как же людям жить без своей земли? Кто кормить будет? Всякая власть прежде о себе думает, а по остатку по людям.

Непонятна ему была эта политика Советского государства. Он был казачьего рода, а казаки от земли неотделимы. Кормились своим трудом. «Недаром в народе говорили: сколько потопаешь, столько и полопаешь», - вспомнил он поговорку, которую часто говорил отец.

Одновременно доходили известия о грандиозных стройках в Советской России. Теперь из Семиречья поездом можно доехать до родной Нижнеувельской станции по только, что отстроенной железной дороге, названной Турксибом.

Больше десяти лет держится Советская власть в России, создав Союз Советских Социалистических Республик, - СССР. Становится все сильнее и мощнее. С ним считаются многие государства, в том числе Китай. В Урумче и Кульдже много лет присутствуют Советские представительства, в которых проводятся разъяснительные беседы с русскими эмигрантами о возвращении на Родину. Доводили информацию об общей амнистии белого казачеств не причастного к кровавым расправам над гражданским населением. Некоторые казачьи семьи, знакомые Ефиму, поверили им и выехали в Советский Союз, к местам былого своего проживания.

Ефим, в бытность службы у Колчака, не участвовал в карательных акциях против населения. Тем не менее, его, как и других казаков, терзали противоречивые сомнения, примут ли Советы их на Родине? Простится ли им служба у белых?

С начала тридцатого года волнения среди уйгур и дунган против китайских властей усилились. Новый губернатор Чин Шу-жэнь принял решение о мобилизации эмигрантов из числа казачества на подавление восставших. Пригрозил, что тот, кто откажется от мобилизации, будет насильственно выдворен в Советскую Россию. В награду казакам за службу разрешил грабить местное уйгурское население. Казаки от такой награды отказались, взамен были предложены денежные выплаты. Однако охотников добровольно ввязываться в междоусобный внутренний конфликт, разгоревшийся в западном Китае, даже за приличные деньги, было немного, да и те шли без особого желания.

В некогда мирной деревне Дашагур, где проживали представители разных национальностей, возникли противоречия, перешедшие в откровенную вражду между мусульманами и христианами, большинство из которых были из казаков, - семиреченцев, оренбуржцев и сибиряков.

К середине июля восстание полыхало по всему Илийскому краю. С целью пополнения своего отряда в Дашагур прибыл бывший соратник атамана Дутова, полковник Папенгут, и под страхом расстрела принудил здоровых казаков, воевавших в годы гражданской войны в России, вступить в его отряд. Ефим не попал под мобилизацию из-за своей хромоты после ранения.

В ночь после ухода Папенгута Ефим с Дарьей проснулись от огненного зарева горевших домов в деревне. Горели церковь и дома казаков, ушедших с ним. Оставшимся казакам односельчане-уйгуры пригрозили, что их ждет то же самое, если они выступят на стороне китайских властей.

В доме Лапаевых поселился страх в ожидании, что однажды ночью может полыхнуть огнем и их дом. Дарья боялась за сыновей, к тому времени старшему, Силантию, исполнилось девятнадцать лет, Георгию семнадцать. Их так же, как старших по возрасту казаков, могли принудительно мобилизовать в казачьи отряды, выступивших за китайское правительство.

Пережили зиму в постоянном напряжении, но с надеждой, что замирятся власти с уйгурами и придет былой покой в их деревню и семью. Ефим организовал со старшими сыновьями ночные дежурства во избежание неожиданных нападений со стороны враждебно настроенных односельчан. Обучал молодых казаков владеть оружием и шашкой, постоянно напоминая им, что они казачьего рода, их отец геройски погиб на германской войне, защищая свое Отечество. Их долг, как казаков, уметь защитить свою семью. Сегодня, здесь, на чужбине, наша семья - есть маленький осколок большого Отечества.

Восстание уйгур не прекращалось и охватывало все новые и новые районы края. Жизнь в деревне, в мусульманском окружении, стала невыносимой. Кроме угроз поджога, им препятствовали хозяйствовать, и открыто, при случае, обещали всех их вырезать. Ощущение было такое, что вокруг только и ждали, когда у односельчан-казаков иссякнут силы и они заснут, чтобы голодными волками наброситься на них.

Весной тридцать первого года семейство Лапаевых решило покинуть некогда гостеприимную деревню Дашагур, где около десяти лет они прожили счастливой жизнью. Собрали все необходимое в повозку и, как ни жаль было бросать налаженное хозяйство, заботливо отбеленный Дарьюшкой дом, выехали в Кульджу, надеясь там найти временный приют у знакомых казаков.

После двух дней езды по горной тропе, а затем дороге в долине, в одном переходе от Кульджи остановились на отдых на берегу горной реки. Вода в ней была чистой, как слезинка, и неслась она, ударяясь о принесенные в половодье большие и малые камни, сверкая блестками в весеннем солнце.

Раскинули войлочный полог на земле, занялись приготовлением ужина. Силантий с Георгием собрали хворост в тальнике, Федюшка суетился, помогая братьям в розжиге костра. Когда костер разгорелся и был подвешен котелок с похлебкой, выдалась для всех пауза в ожидании еды. Старшие сыновья пошли вдоль берега в поисках черемши для приправы супа, а младший стал кидать камешки блинчики, стараясь пустить их вдоль стремнины. Дарьюшка привалилась к плечу Ефима, взяла его за руку и глядя на переливы воды между камней, проговорила:

- Ефимушка, какой покой, вот бы всегда было так. Как бы я хотела, чтобы никто не мешал нашему счастью. Где-то, наверное, есть то место на земле, где люди живут счастливо, не убивают друг друга. Вот бы уехать в то счастливое место, - вздохнула она.

Ефим крепко прижал ее к себе и только хотел ответить ей, что он счастлив с ней, где бы они ни были, как тело Дарьюшки вздрогнуло от неведомого толчка. Она, широко раскрыв глаза, вскрикнула и обмякла в его руках, запрокинув голову.

Ефим, не понимая, что произошло с ней, встряхнул ее, но она навалилась на него всем телом. Ему стала видна ее спина, под левой лопаткой ситцевая цветастая блузка окрашивалась расплывающимся кровавым пятном. Он с ужасом увидел малое пулевое отверстие. Вскрикнув от надвигающегося ужаса, понимая, что эта рана смертельная, Ефим поднял ее лицо. Она на миг открыла тускнеющие глаза и, с пеной на потерявших цвет губах, прошептала:

- Нет счастливого места на земле для нас, Ефимушка, есть оно только в небесах, - и уже с трудом продолжила. - Я буду ждать тебя, Ефимушка, любимый мой. Помнишь, что про детей говорила? Исполни клятву! Верни их на Родину. Какая бы она ни стала ныне, а она Матушка. Благослови вас Бог, мои родные! - После этих слов вздохнула и закрыла глаза.

Ефим взвыл от бессилия, прижал бездыханное тело Да-рьи и огляделся вокруг. Звука выстрела он не слышал, взглянул в сторону, с которой могла прилететь пуля, заметил на горизонте двух удалявшихся всадников. То ли это были повстанцы, то ли охотники, почему стреляли в их сторону, определить было уже невозможно. На его вой прибежали испуганные сыновья и замерли от ужаса, увидев замертвевшее лицо матери. Ефим встряхивал Дарью, надеясь, что произойдет чудо, и она очнется от смертельного сна, но все было напрасно - жизнь в нее не возвращалась. Весь вечер и ночь он держал мертвую Дарью в своих объятиях, сохраняя уходящее тепло из деревенеющего тела, выпустить ее из своих рук у него не было сил. Сыновья сидели рядом, прижавшись к его спине.

Все последующие дни он помнил смутно. Его сознание словно помутилось. Безумным взглядом он всматривался в застывшее лицо жены и безмолвно шептал:

- Господи, за что ты меня наказываешь? Лишил Родины, друзей, женщины, с которой я был так счастлив! За что?

Похоронили Дарью в Суйдуне на Доржинском кладбище, рядом с могилой станичника Владимира Спиридонова, неподалеку от упокоения атамана Дутова. После похорон Ефим попросил сыновей оставить его одного. Он сидел рядом со свежим могильным холмиком, разглаживал землю, под которой навечно была укрыта его любимая женщина, вслух вспоминал все, что было в его памяти о ней. Ночью его охватило безумное желание вскрыть могилу и еще раз взглянуть в лицо Дарьюшки и он, было, уже начал руками сгребать землю с холмика, но неожиданно услышал ее голос:

- Ефимушка, ты помнишь, что я тебе завещала. Сыновей свези на Родину, в родные станицы. Здесь только мой прах, а душа моя всегда будет с вами. Вы вернетесь на Родину, стало быть, и я с вами.

Сыновья, обеспокоенные состоянием Ефима, нашли его утром, спящим среди могил матери и казака Спиридонова.

Тяжело приходил в себя Ефим после нелепой смерти жены, но выполняя ее последнюю волю, получил в Советском постпредстве в Кульдже разрешение на возвращение на Родину. В Лепсинске их встретили родственники отца Силантия и Георгия, уговорили их остаться в родных им местах. Они были уже взрослые и в праве устраивать свою жизнь самостоятельно. С желанием Силантия и Георгия Ефим вынужден был согласиться. Сам не остался, его влекла родная станица на далеком Урале.

В конце декабря тридцать первого года с сынишкой Федей они отправились в путь на Родину. Так некогда большая счастливая семья Ефима и Дарьи навсегда распалась. Могила Дарьюшки осталась в Китае, к которой прийти поклониться в ее память уже не придется. Ее сыновья, к которым он прикипел всем сердцем, как к родным, остались в далеком Семиречье.

Уезжал с тяжелыми думами о том, сколько счастливых судеб разрушила гражданская война в России, сколько неоправданных смертей случилось за эти годы, сколько осталось безутешных вдов и сирот, сколько станичников-казаков все еще маются на чужбине. Ехал он домой с тревогой, как встретят его родные сыновья, которых оставил, уходя на германскую войну в четырнадцатом году, когда старшему Демьяну был всего один год, а младший Иван, еще не родился. Живы ли отец с матушкой? Ждала встреча с бывшей женой Ариной и обидчиком, братом Дмитрием. Как брат Илья и его семья? Десять лет он о них ничего не слышал.

Предстояла встреча с близкими родственниками своих друзей-станичников, отца и сына Колбиных, Баландина Алексея, Спиридонова Владимира, Малова Андрея и других земляков, с кем его свела судьба на чужбине. Он готов был к покаянию перед всеми, лишь бы приняли его на любимой Родине.