Глава 5
Андрей потянулся после сна, но вставать с кровати не стал. Нюрка, в одной нижней рубашке, накинув платок на плечи, хлопотала возле печи, лущила лучину, раздувала самовар. Андрей повернулся к ней лицом и стал ее рассматривать, задерживая взгляд на каждой части ее тела. Фигурой она была далеко не девичьей, невысокая, полноватая телом, налитая в плечах и груди, но отличалась особой женственностью к своим годам, от того казалась желанной для мужского взгляда. Нюра остановилась возле окна и в лучах рассветного солнца ее рыжеватые волосы заискрились всей палитрой красок, а на лице стали отчетливо видны россыпи веснушек, которые при дневном свете почти не заметные.
«А что, Аннушка-то, вовсе ничего! - назвал он ее про себя крестильным именем, - Ну и пусть старше на шесть лет? Ничего, не препятствие. Женюсь, точно, на ней», - екнуло сердце от такого решения. Вспомнил, как уютно и тепло возле ее мягкого теплого тела, сладкие, долгие, до полного выдоха, поцелуи. Не сдержавшись от охватившего его томления, порывисто вскочил и кинулся к ней, крепко прижал к себе, утопив лицо в ее упругой груди.
- Ну, что ты, что ты, голубь мой? Здесь я, рядышком, - зашептала она ему на ухо, поглаживая голову. - Сейчас завтрак спроворю, накормлю тебя.
Но было уже не до завтрака, и он был отложен до самого обеда.
- Ишь ты, голубь мой! - Дивилась Нюрка, приводя в порядок разлохмаченные волосы. - Почти дохлый был, а какую силу набрал, с чего бы? Жратвы не густо, а поправка есть, да еще какая! - Разгладила свое крепкое тело, потянулась по бабьему удовольствию, и вновь захлопотала у печи.
Вначале была только жалость к молодому парню из-за его немощи и потери близких. С первого дня спала вместе ним, крепко обняв, прижимала болезного к себе, согревала своим теплом, и вскоре почувствовала, что живительная сила женского тела стала напитывать его. Однажды случилось, то, что должно было случиться.
Утром этого дня она почувствовала легкую тошноту, и, не веря в свои ощущения, взмолилась к Господу, чтобы ее догадки стали верными.
Это было просто чудо! Сколько раньше ни пыталась понести, не получалось, а этот дохляк, в чем только душа держалась, свершил это чудо. Теперь-то она точно никуда его не отпустит. На святках его Бог послал, суженый он мне до конца жизни, - думала счастливая Нюрка, посматривая на все еще спящего, утомившегося Андрейку.
Прошел почти месяц с тех пор, как Нюрка притащила полуживого Андрея Малова в тачке с Нижнеувельского вокзала. Первые дни были особо тяжкими для него. Радость от того, что он добрался до родной станицы, была омрачена известием о смерти матери и потери отчего дома. Едва встав на ноги, с помощью своей спасительницы он побывал на кладбище, где упокоилась его матушка, так и не дождавшаяся единственного сына. Сидел возле могильного холмика с простеньким крестиком и корил себя за то, что бросил ее и не был с ней в смертный день. Просил прощения и благодарил станичников, что похоронили ее по всем христианским обычаям.
На обратном пути с погоста зашел в свой бывший дом, в котором проживали чужие иногородние, не казачьего рода, люди. Молодая баба с кучей ребятишек не стала ему препятствовать пройти в горницу. Почти все их вещи оставались на своих местах. В переднем углу в рушниках под потолком на божнице были иконы святых угодников со «Спасом Не-рукотворным» в центре. Под окном стояла ножная швейная машинка «Зингер», единственное материнское богатство, приобретенное сразу после свадьбы с отцом. Хозяйка молча стояла в проеме дверей и нервно перебирала с хрустом пальцы рук. Худенькие детишки, с испуганными, широко открытыми глазами, держались за ее широкую юбку, не мигая, смотрели на Андрея.
Андрей погладил швейную машинку, вспомнив, как матушка обшивала его и соседей, затем, взглянув на напуганную бабу с ребятишками, сказал:
- Покуда пусть все остается у вас, не выгонять же тебя на улицу. Там видно будет, как все сложится. Мужик-то у тебя где?
- Колчак убил, сироты мы. А дом ваш бесхозный был, вот мне, как вдове красноармейца, ревком позволил жить. Сами-то мы с села Петровского, да только хозяйство наше вместе с домом беляки попалили. Не гони нас, пожалей сироток! - завопила и бухнулась на колени баба, вместе с ней в рев пустились детишки.
Андрей сам готов был пустить слезу, глядя на них и стены родного дома, поспешил на выход:
- Живите пока, сказал я.
Баба вскочила, пыталась ухватить его за руку с благодарным поцелуем, но он в горячке грубо отшвырнул ее в сторону, так, что она растянулась по полу, ударившись об угол печи, перешагнул порог.
- Стой, стой! - закричала новая хозяйка. - Что еще?
- Вот, возьми, хранила на этот случай. Сколько здесь живу, а каждый день в боязни, что прежние хозяева вернутся и выставят на улицу, - она подала завернутый в платок предмет.
Андрей развернул его и увидел рамку с фотографией его родителей во время свадьбы. Он посмотрел на них, и вновь навернулись слезы. Образ отца, которого он никогда не видел, с раннего детства помнил только по этой фотографии.
С тяжелым сердцем он вернулся в дом Нюры. Приставил рамку с фотографией к самовару на столе и уперся взглядом в родительские лики. Так сидел, молча, лишенный отца с рождения, вспоминал свою недолгую жизнь с матушкой. Нюра, как могла, уговаривала его, просила успокоиться. Обещала сводить Андрея в Совет к Максимову и потребовать возврат родительского дома.
- Ты же не враг Советской власти, а то, что попал к дутовцам, то было не по своей воле. Службу не нес, присяги воинской не принимал. Тебе и прощения просить не нужно, - затем обняла и положив голову на плечо парню начала убеждать его. - Здесь теперь твой дом, а я, голубь мой, всем тебе буду! Хочешь мамкой, хочешь бабой твоей верной на всю жизнь. Полюбился ты мне и не отпущу тебя от себя, и в обиду тебя ни кому не отдам. Пусть в доме твоем родном живут иногородние. Ты-то навсегда будешь знать, что он твой родной, не важно, что в нем ты не живешь. Есть у тебя дом, вот он, владей всем, что в нем есть, - затем, вздохнув, продолжила: - Если тебе так дорога швейная машинка, как память о матери, то мы заберем ее у жилички. Твоего дома им вдосталь будет.
Слукавила Нюрка. На машинку она глаз положила, как только в горницу вошли. Это же целое богатство по нынешним временам. С ней всегда прокормиться можно. Кому что сшить, кому перешить. Кормилица!
Андрей отпрянул от нее, внимательно посмотрел в ее глаза и спросил:
- Так тебе машинка мамкина приглянулась, прибрать ее сподобилась? Я сказал, пусть все остается как есть. Там видно будет, как мы с родительским домом поступим.
- Как скажешь, голубь мой, как скажешь, так и будет. Ты теперь хозяин мой. Как скажешь, - запричитала Нюра. - Уж как мы с тобой заживем, как заживем. Деток я тебе нарожаю, а машинку наживем. Руки есть, заработаем. Я у тебя дюже работящая, - кинулась она его обнимать и покрывать поцелуями.
Про свои догадки о возможной беременности промолчала, посчитала, что рано еще. Убедиться в этом чуде нужно окончательно.
Их разговор прервал неожиданный стук в дверь.
Кого там еще несет? - подумала Нюрка, глядя на Андрея: - Наверное, опять к тебе наши станичные бабы.
С того времени, как Андрей оправился от слабости и затянулись раны от побоев, в дом Нюры Ческидовой зачастили станичные бабы, потерявшие своих мужей в пламени гражданской войны. Отчаявшиеся в ожиданиях в течение четырех лет, женщины со слезами допрашивали Андрея, с надеждой, что он что-то скажет об их казаках. Подтвердит их гибель или даст надежду на возвращение в родную станицу, к своим семьям.
О ком, что знал, с кем из станичников сводила его судьба во время отступления дутовцев из Акмолинска до Китайского Синдзяна, он рассказывал им, вселяя надежды в жен и матерей, кого помнил живыми, скорбел о тех, кто был на его глазах убит или умер от ран.
Нюра не возражала, а наоборот, была довольна этим посещениями. Во время общения с безмужними станичницами советовала поговорить им с Андреем, а вдруг что скажет о судьбе их мужей. Предприимчивой Нюре на руку были эти визиты. Бабы, что приходили, были не с пустыми руками, по принятой традиции несли в дом кто яйца, кто молоко, картошку и другие съестные продукты.
Тяжело далась встреча с женами его близких товарищей Колбиной Евдокией Матвеевной и Спиридоновой Анастасией Васильевной.
Про отца и сына Колбиных рассказал, что они выехали в составе команды казаков воевать в Крым. Но, стало известно, что осенью двадцатого года война в Крыму закончилась и та команда, в которой были отец с сыном, пропала без вести. Слухи были, что их вывезли в далекую страну Австралию. Где она находится, ему не известно. Стало быть, есть надежда, что они живы и даст Бог, дадут о себе знать.
Накануне Евдокия Матвеевна встречалась со своим дальним кичигинским родственником, Николаем Улановым. Николай был заслуженным казаком, полным Георгиевским кавалером. Германскую войну закончил в звании старшего урядника. В восемнадцатом году его насильно мобилизовали в армию Колчака, а когда того разбили, был прощен большевиками и продолжил службу в Красной ар-мии. Он заверил свою родственницу, что раз нет известий о муже и сыне, значит, они живы. Как объявятся, то пусть возвращаются на Родину. Сегодня Советская власть многих казаков прощает, что служили у белогвардейцев.
В разговоре с женой Спиридонова Владимира Андрей боялся смотреть ей в глаза. Он не знал, что сказать. Когда он бежал из Китая, Владимир был еще жив, но надежд на выздоровление не было, и смерть его была близка. Сказал, что тот жив и здоров. Скучает по своим близким, надеется на свое возвращение на Родину, как только станет это возможным. Рядом с ним его неразлучный друг детства, станичник Ефим Лапаев. Передать что-либо они не могли. Потому что Андрею, волею случая, без извещения Владимира и Ефима, удалось перейти границу из Китая в Россию и добраться до родной Нижнеувельской станицы.
Анастасия заметила, что глаза парня бегают, что-то он не договаривает. Но ей так хотелось верить тому, что он рассказал о Владимире, а сердце чувствовало, что он не знает всей правды. Умер Владимир на чужбине и захоронен в чужой земле!
В начале декабря прошлого года знак ей был. В один из вечеров, неожиданно для всех их домочадцев, дверь избы растворилась, да так, что стукнула об косяк, будто кто торопился в дом войти. Разом от порыва ветра потухла керосиновая лампа под потолком, а лампада на божнице, наоборот, вспыхнула ярким светом и озарила лики святых. Настя дверь прикрыла на крючок, запалила лампу и увидела своих испуганных сыновей на полатях. Они не плакали. Сидели с широко открытыми глазами и растирали покрасневшие лбы. Не успела она подумать, обо что они ударились, как почувствовала себя, словно в объятиях и долгий сладкий поцелуй в губы, как делал это только Владимир. Очнувшись, бросилась к ребятишкам с вопросом, больно ли им?
- Нет, маменька не больно. Будто тятя поцеловал, - ответили сыновья.
Вначале она подумала, что нечистый проник в их дом и соблазняет их от имени мужа и отца.
- Свят, свят, - прошептала она, накладывая троекратный крест, но, повернувшись к иконам, которые все еще светились в огне лампады, поняла, что эти поцелуи и объятия от Владимира. Обрадовалась чудесному явлению и на второй день побежала к заутрене в церковь, чтобы поставить свечу в его здравие. Несколько раз зажигала свечу, а она гасла. Наконец огонек зашелся желтоватым цветом, потрепетал, словно бабочка со сломанными крыльями и вновь затух. Все поняла Анастасия. Нет на белом свете казака Владимира Спиридонова, а приходил он намедни прощаться с ними. Рухнула она на пол и завыла, словно по покойнику, но за упокой свечу ставить не стала, в уголке сердца все теплилась надежда, что он еще живой. А то, что случилось, то от тоски скучавших по мужу и отцу ее детей.
После встречи с Андреем она захотела так, чтобы эта надежда не погасла в ее сердце.
Вот и теперь Нюра с Андреем подумали, что пришел кто-то из поселянок, узнать о судьбе своих близких. Но в дом вошел в полной милицейской форме Дмитрий Лапаев. Сняв фуражку, поприветствовав хозяйку, прошел к столу и протянул руку Андрею.
- Будь здоров, Андрей Малов. Все недосуг было встретиться с тобой с делами, а вот теперь дошел до тебя, - не отрывая руки, заговорил он первым.
- Помню мальцом, а ныне казак! - хлопнул по плечу Андрея и, не спрашивая разрешения, уселся на табурет.
Андрей ждал прихода близких Ефима Лапаева, отца или жены, но не думал, что явится его брат. Знал, что между братьями были непростые отношения.
- Что скажешь про брата моего Ефима. Жив ли он? - начал Дмитрий сходу. - Слух до нас был, что скончался он от ран во время перехода на китайскую сторону.
- Что вы! - удивился Андрей. - Жив, здоров Ефим Демьянович. А то, что ранен был тяжело, правда ваша, было уже совсем умер, да только Дарья Петровна в Лепсинске выходила его, вытащила из рук старухи смерти. Хромает немного, но здоров! В ноябре прошлого года я, перед побегом за кордон, видел его в полном здравии.
По лицу милиционера было непонятно, рад он был, что жив его брат или, наоборот, разочарован.
- Кто же такая Дарья Петровна? - поинтересовался Дмитрий.
Андрей знал, что Ефиму семиреченская казачка была небезразлична, но об их отношениях не стал рассказывать его брату.
Разговор с Дмитрием был долгим. Нюра несколько раз ставила самовар, потчевала гостя чаем, заваренным на травах. Андрей подробно рассказал о жизни в Суйдуне, о казаках станичниках, с кем встречался на чужбине. О гибели Дутова. О бедственном положении интернированных казаков в Китае. О многом другом, что интересовало милиционера.
- А что, Ефим живет с этой казачкой, как ты назвал ее?- будто припоминая ее имя, - Дарьей?
- Нет. Дарья Петровна осталась в Лепсинске, - ответил Андрей, хотя был уверен, что она, после его посещения перед выездом на Родину и рассказе о страданиях Ефима на чужбине, должна была уйти к нему.
- Ясно! - вздохнул Дмитрий и достал из своей кожаной сумки бумагу, повертел ее и, глядя в глаза парню, объявил:
- Дезертир ты, Андрей Егорович Малов! Дезертировал ты из Красной Армии в Новониколаевске в апреле сего года. Вот предписание ОГПУ на твое задержание и арест.