Глава 2
Раннее утро первого мая 1922 года в Нижнеувельском поселке выдалось солнечным, обещающим по-настоящему теплый день. С дворов на выгон бабы и ребятишки гнали изголодавшихся тощих коровенок. Коровки мычали и по ходу пытались отщипнуть прошлогоднею жухлую траву, с появляющимися побегами зеленки. Стадо было небольшим. Съели в этот голодный год большую его часть. Оставшихся кормилиц берегли пуще ока, ни на миг не оставляли без пригляда. Измученные в болезнях, отчаявшиеся от голода и потери близких, боялись не только лихих людей, но и станичников, которые могли угнать коровенку под убой.
В 1921 году страна страшно голодала. Неурожайный 1921 год из-за засухи своим черным крылом захватил земли бывшего Оренбургского казачьего войска. Сократились посевные площади, поголовье скота. Резко сократилась численность населения. В Нижнеувельском поселке из почти трех тысяч казаков и иногородних, проживающих в 442 дворах накануне германской войны, к весне 1922 года осталось в половину. Кто погиб в огне войн, кто ушел с белыми за кордон. Те, кто приняли Советскую власть, находились еще на фронтах гражданской войны. За зиму умерло 87 человек. Причинами голода стали Первая мировая и гражданская войны, а также жесткая политика новой власти, которая в продразверстке подчистую изымала у крестьянского населения продукты питания для обеспечения Красной армии и жителей городов, обрекая сельских жителей на голодную смерть. Голоду сопутствовали повальные болезни тиф, корь, малярия. Выживали как могли. Зимой, когда закончились летние запасы трав, грибов, овощей, стали есть мох, озерную тину, липовое лыко, муку из камыша. Не брезговали мясом кошек и собак. Доходили слухи до нижнеувельчан, что в некоторых южных станицах Оренбургской губернии были случаи людоедства. Для того, чтобы как-то сохранить детей, Всероссийский комитет «Помощь голодающим», весной 1922 года открыл в поселке питательный пункт, где бесплатно подкармливали их, спасая от истощения и неминуемой смерти.
Доведенная до полного отчаяния часть крестьянского населения Оренбургской губернии подняло восстание против Советской власти. К ним присоединились недобитые белогвардейцы из числа казаков, дезертиров, и просто бандитов, промышлявших разбоем по городам и селам. С особой жестокостью уничтожались представители власти большевиков на местах. Не менее жестоко расправлялись с бунтовщиками карательные органы Советов…
К полудню солнце запалило по-летнему. Остатки снежных островков в тенистых местах парили и исчезали, постепенно сокращаясь в своих размерах. На станичном плацу подсыхала утрамбованная некогда от многих строевых смотров и упражнений, помнящая подошвы казачьих сапог и кованых копыт коней, земля. Несколько лет сиротствует плац, местами потянуло его травой, но остались еще коновязи и скамьи, где сидели любопытствующие старые казаки, наблюдавшие за обучением молодежи.
- Иван, а ты помнишь, как нас тобой гонял по плацу старший урядник Петро Согрин? Ух и строг был, а сколько нагайки от него я принял, не сосчитать. Сколько лет-то прошло? - обратился лядащий фигурой старик к своему такому же по виду товарищу. Оба были в поеденных молью валенках в галошах и таких же старых, обвисших на худых плечах, меховых полушубках.
- Как не помнить, Егор Анисимович! - ответил ему Иван Алексеевич Шапкин, бывший младший урядник второго казачьего полка, кавалер памятной медали в честь коронации императора Александра Третьего. - Да, были времена! Нас, казаков, во дворцах царских принимали, а ныне не то, что нас, стариков, новая власть не привечает, но и скольких зрелых и молодых казаков под расстрел подвели, а сколько их в бегах? Внуки с атаманом Дутовым ушли. Живы ли? То не ведомо. А мы с тобой седьмой десяток разменяли, на одних молитвах этот год прожили, видно не поспели еще предстать пред Господом Богом. То ли испытание нам, то ли жизнь в благодарность дадена.
- И то верно, мы с тобой честь казачью не чернили, детей своих и внуков на путь истинный праведно наставляли, то и помереть не страшимся. Раз еще живы, так это Богу угодно, - прошамкал беззубым ртом Егор Анисимович Сидоров, отставной приказной казак, помнящий Балканский поход в войне с турками.
«Вставай проклятьем заклеймённый, Весь мир голодных и рабов!..»
Старики разом повернулись в сторону бывшего станичного правления, теперь ревкома, откуда до их слуха донеслись звуки песни. Группа людей, до четырех десятков, выстроилась в колоне по три с развернутыми красными знаменами и транспарантами, и двинулись в сторону станичного плаца. Демонстранты во главе с председателем станичного Совета Петром Максимовым, секретарем партийной организации Кайгородовым Петром и комсомольским вожаком Петровым Иваном, проникновенно, с одухотворенными лицами, тянули слова пролетарского интернационала:
- Кипит наш разум возмущенный И в смертный бой идти готов!
Младший брат Петрова, совсем еще казачонок, Петька, принятый в честь первомайского праздника в комсомол, гордый, что находится в одном строю с взрослыми большевиками, проходя мимо стариков, крикнул им:
- Идем с нами деды! Прямиком в новую жизнь!
- Тьфу, - сплюнул в сердцах в его сторону старик Сидоров. - Новая жизнь для них! Испоганили старую, теперь новую подавай. Ране выпороли бы всех на плацу за непочтение к старикам. Были казаки, а теперь кто?
- Это теперь у новой власти по их праздникам ходить строем вроде как Крестный ход на пасху? - задался вопросом старик Шапкин.
- Это есть наш последний И решительный бой…
- Да здравствует мировая революция! Свободу мировому пролетариату! - стал выкрикивать лозунги большевистский секретарь Кайгородов.
- Урраа! - взревели демонстранты.
Колона демонстрантов сделала круг по станичному плацу и направилась по Большой улице, своими песнями и лозунгами привлекая внимание станичников. Бабы и ребятишки вывалили за ворота и с интересом наблюдали за ними. Настроение взрослых, марширующих строем по центру поселка, передалось казачатам и они, шлепая по грязи, присоединились к ним. Выжившее старшее мужское поколение казаков, выглядывало из-за заборов, настороженно провожало взглядами красных партийцев, все еще не решаясь открыто выразить свое отношение к новой власти. Пока полного доверия к ней не было. Террор в отношении казачества, голод, болезни и смерти близких вынуждали их затаиться и выжидать, как оно повернется дальше. Несогласные уходили к повстанцам или в банды.
- У безбожников свои молитвы. Вишь, за мировой пролетариат болеют. В своих штанах бы всех блох переловили, да дыры залатали, да по куску хлеба дали. Как нынче сеять будем? Нет зерна, тягловых лошадок в станице наперечет. Опять полуживых коровенок в ярмо запрягать будем? Если последних не отнимут, - бубнили старики, ерзая тощими задами на лавке. - Мы то отжили свое, а как дети и внуки? Еще такой год, как прошлый голодный, переживут ли? Всех на погост снесут и молодых, и старых. Пока на новую власть большой надежды нет. От их песен сыт не будешь.
- Здорово были, товарищи старики! Контрреволюционные разговоры заводите? - гаркнул незаметно подошедший к ним, скрипя кожаной курткой и портупеей с наганом в кобуре, уездный милиционер Дмитрий Лапаев.
- Митька, шельма эдакий, напужал старых! Какие мы тебе товарищи? До новой власти нас господами стариками величали и Совет был наш стариковский. С нами круг станичный считался, не то что ваш ревком нынешний, - отрезал дед Иван.
- Нет господ уже пятый год у нас. Все равные теперь, - граждане! - ответил старику Дмитрий.
- Что теперь казак и мужик тоже равные граждане-товарищи? - поддел его вопросом дед Анисим.
- Что вам разъяснять, мхом заросшим, пенькам старорежимным! Не посмотрю на вашу старость, в цугундер мигом определю, как подстрекателей к контрреволюции, - раздражаясь на стариков, милиционер встал и спешно зашагал в сторону Христорождественской церкви, где демонстранты затеяли митинг.
- В цугундер он посадит! И так, как в цугундере сидим. В голоде и холоде. Все отобрали подчистую, хлебушко выгребли из погребов да сусеков их отряды. Взамен что дали? Вот, что дали, - показал кукиш, сложив его заскорузлыми тонкими, желтыми пальцами Иван Шапкин
На телегу, стоящую возле церковной оградки, взобрался Пётр Максимов, снял солдатскую фуражку, поправил кумачовый бант на лацкане пиджака и, вскинув руку вверх, стараясь громким голосом перекричать гомонящих демонстрантов начал свою речь:
- Товарищи! Граждане! Сегодня, в день Первого мая, праздник пролетарской солидарности, нам руководство партии большевиков и Совета народных комиссаров во главе с нашим вождем, товарищем Лениным, передают пламенный коммунистический привет. Ура, товарищи!
Вся площадь, заполненная демонстрантами и просто любопытствующим нижнеувельчанами, восторженно поддержала его призыв и взревела кликом «Урра!» - так, что испуганная стая голубей с шумом вспорхнула с колокольни и закружилась над ликующей толпой. Прихожане на выходе из церкви, глядя на митингующих с красными флагами и оратора, крестились и спешили удалиться по близлежащим переулкам.
Максимов много говорил о мировой революции, о победе над интервентами и белобандитами, о начале строительства мирной жизни в стране. Его речь периодически прерывалась криками «ура». Затем слово взял председатель Совета Кайгородов.
- Товарищи! С этого года политика продразверстки, как вынужденная мера во время гражданской войны, прекращается. Государством вводится продналог. Для каждого гражданина он будет посильный, последнее не изымут. С голодом мы тоже покончим. По распределению государство выделило нам, нижнеувельчанам, на посевную четыре тысячи пудов пшеницы, тысячу пудов ржи, две тысячи с половиной пудов овса. Мы с вами этой весной должны мобилизовать все наши силы, чтобы все засеять, - он поднял над головой бумажку и потряс ее, чтобы видели все.
Данное заявление митингующие приняли с восторгом.
Максимов увидел стоящего несколько в стороне Лапаева Дмитрия и прошел к нему.
- Здорово, Дмитрий Демьянович! Ты как здесь? Присмотреть за нами с уезда прибыл, или по домашним соскучился? - спросил он его.
Петр Игнатьевич Максимов в партию большевиков вступил одним из первых в станице. Добровольно пошел в Красную армию, где прослужил в составе кавалерийского полка имени Степана Разина до освобождения родных мест от Колчака. В конце девятнадцатого года на поселковом сходе был избран председателем Нижнеувельского совета. Неохотно пошел на эту должность. Разруха после боев, вражда между казаками, воевавших за белых и красных, голод, требовали решительных действий со стороны власти. Дать отпор затаившимся противникам новой власти и, главное, накормить голодных. С одной стороны опасался пули врагов, с другой - разорённых, оголодавших станичников, требующих порядка и обеспечения продовольствием. Если бы не помощь партийцев, которые приходили с фронтов гражданской войны, вряд ли бы он выжил в прошлый голодный год, когда восстания против Советской власти охватили соседние уезды и отдельные случаи открытого недовольства докатывались до Нижнеувельской станицы.
- Будь здоров Петр Игнатьевич! - ответил Дмитрий. - Я определен Троицким уездным отделом милиции на постоянное пребывание в поселок. Время нынче неспокойное, хотя военное положение в губернии отменили, но остатки банд все еще прячутся по лесам. В нашем уезде объявилась банда Ольги Холод. Отчаянная баба, не брезгует ничем. За булку хлеба убивает. Ломает лабазы и магазины. С ней с десяток бандитов из числа дезертиров и недобитых белогвардейцев. Есть информация, что нацелилась она взять подводы с посевным зерном. Так что нам с тобой и с активистами необходимо сохранить зерно и обеспечить посевную в сроки и без потерь. Вот такой нынче момент обстановки.
Встревоженный сообщением милиционера, Максимов поспешил к своим товарищам. Выступлением комсомольского вожака Петрова Ивана митинг завершился. Молодежь с песнями пошла к месту традиционных игрищ, на берег пруда, с намерением продолжить празднование дня Первого мая.
- Вот смотрю я на наших комсомольцев, и в сердце пламя разгорается с верой, что с ними молодыми, мы обязательно нашу новую жизнь построим. Победим голод, задушим мировую гидру контрреволюции, будем жить при светлом социализме, как говорит наш Владимир Ильич Ленин, - восхитился ими секретарь райкома большевиков Кайгородов.
Лапаев усмехнулся и качнул головой, соглашаясь с ним. Договорившись о встрече на следующий день в Совете, который находился в здании бывшего станичного правления, Дмитрий направился в сторону своего родного дома.
Прошло два года как его, демобилизованного бойца Красной армии, направили на службу в Троицкую уездную милицию. Не сказать, что он охотно дал согласие на службу, но в тот период выбора не было. Почему выбор пал на него, несмотря на то, что два его брата служили в белой армии и признавались врагами советской власти, он не знал. Война разделила многие семьи на красных и белых, так что не было ничего необычного в предложении служить в милиции. Нужны были кадры с военным опытом, приглашались даже бывшие офицеры, перешедшие на сторону Красной армии. Думая о том, чтобы не пострадали от его отказа родители и жена с детьми, принял он это предложение. Первое время чувствовал постоянное пристальное внимание к себе со стороны чекистов. Поэтому выполнял свои обязанности добросовестно, активно принимал участия в боевых операциях против повстанцев в Курганском уезде, где образовался очаг бунтовщиков против Советской власти. Используя свою природную предприимчивость и сметку, несколько раз отличился в операциях по ликвидации опасных бандитов во время подавления восстания. Тем самым снискал доверие с их стороны и был назначен в свою родную станицу для несения дальнейшей службы.
До начала девятнадцатого года ему удавалось уклониться от колчаковской мобилизации, ссылаясь на ранение, полученное в первый год германской войны и последующее признание военно-врачебной комиссии не годным к воинской службе. Но, с поражением на фронтах, в колчаковской армии стали подбирать всех больных, косых и хромых и отправлять в окопы против красных. Как ни хитрил Дмитрий, все-таки попал под мобилизацию. Был определен во вновь сформированный стрелковый сорок второй Троицкий полк. В его состав вошла молодежь, едва достигшая призывного возраста и все другие категории из числа крестьян, казаков, ранее по разным причинам, как Дмитрий, - уклонисты. К полку были предписаны чехи, которых командование выдавало за английские войска, пришедшие на помощь Колчаку. Казаков и чехов поселили в красные казармы, обеспечили хорошим питанием и бытовыми условиями. Солдатский состав разместили в продуваемых казармах и скудно обеспечивали довольствием, огородили колючей проволокой и тщательно охраняли, чтобы не разбежались. Разность от-ношений командования к ним и к казакам с чехами породила недовольство среди солдатской массы, многие стали высказываться, что при первом удобном случае они перейдут на сторону Красной армии. В марте полк был направлен на Оренбургский фронт, а в апреле, под хутором Новопетровским в полном составе, кроме чехов и части казаков, перешел на сторону красных. Так, волею случая, младший урядник, георгиевский кавалер Дмитрий Лапаев оказался на службе в Железной дивизии Гая, где пришлось ему с боями пройти весь ее путь до ноября двадцатого года, пока не опрокинули войска Врангеля в Черное море. Служил добросовестно, не прятался от пуль во время наступления. Не то что бы проникся идеями большевистской пропаганды, а из чувства самосохранения. Струсишь, схитришь в бою, расстреляют свои. Комиссар особо следил за перебежчиками, до конца не доверяя им. Дисциплина в дивизии была железной, потому она и называлась так. Навыки прошлой службы и Божий помысел хранил казака. По увольнению, за проявленную храбрость при взятии Крыма, он был награжден именными часами.
