ЧАСТЬ 2
Глава 1
Утреннее апрельское солнце, чуть приподнявшись над березовым колком, бликовало между голых веток ослепляя глаза. Нюрка щурилась от его ярких зайчиков, поправляла пудовый мешок за плечами, шлепала по талой после ночного заморозка грязи, стараясь ступать туда, где осталась прошлогодняя трава на дороге. Мешок был тяжелый, а ноги то и дело разъезжались, норовя съехать в грязную жидкую колесную колею от конской телеги. Отчего женщина постоянно чертыхалась, цепко держала свою ношу на плече, не позволяя соскользнуть ей в мокроту.
По нынешним временам это целое состояние. Семечки-то, от подсолнухов, подсоленные и каленые в печи. Уж больно их товарищи нынешние любят. На своих собраниях и сходках так щелкают, что с воз шелухи после них заметается. А что? Сладостей в эту голодуху не пожуешь, а семечка - она рот заполняет, говорить не мешает и вроде сытостью в желудок отдает. Вот и сейчас на станцию Увельскую прибегу к поезду, там за хорошую денежку распродам пассажирам. Они в пути тоже охочи до семечек. Лузгай себе, да в окошечко посматривай, а поезд бежит, стучит по рельсам. Так и путь короче делается, - размышляла Нюрка о своей выгоде от продажи целого мешка семечек. - И как я с этими семечками в прошлом годе надоумилась. Засадила всю усадьбу ими. Смеялись соседи, что, мол, зимой жрать-то будешь? А я по осени их целый воз набила да насушила. Масла надавила, меняла на хлебушко, да на картошку, тем и прожила зиму, не сыто, но и с голоду не померла.
Тяжело идти в распутицу, версты четыре, да все в горку от Нижнеувельского поселка.
Ничего, справимся! Кабы к поезду не опоздать. Вовремя надо подоспеть, чтобы место выгодное на перроне занять, не то станционные бабенки тоже не промах, набросятся со своим товаром на проезжих, не протолкнуться будет. Вот уж каменный вокзал! Уфф, успела! - тяжело дыша вскинула с плеча мешок Нюрка, глядя, как в клубах пара паровоз, оглушив народ гудком, подходит к перрону.
- Семечки, семечки каленые, подсоленные! Налетай, покупай! Отдаю за так, почти за пятак! - стараясь перекричать и оттолкнуть лезших к выходящим из вагона пассажирам местных баб, предлагавших горячую картошку, соленые огурцы, самосадный табак.
Семечки брали охотно. Знала Нюрка, что ныне это выгодный товар. Главное с деньгами не прогадать. Давали совзнаки. Но Нюрка знала, что они уже не в ходу, брала только новыми рублями.
Рубль ныне стоил десять тысяч рублей старыми. Кружка семечек стоила пять рублей. Немного. Да только с мешка можно было выручить до трехсот рублей, а на них можно купить пять фунтов хлеба, это сто рублей. Десять килограмм картошки, это еще сто рублей. Молока два литра, это сорок рублей. Яиц три десятка на остаток. Неделю-полторы можно прожить… загодя все просчитано Нюркой. На подсолнечном масле хороший доход был. За полулитровую бутылку шестьдесят пять рубликов давали, а то взамен что из продуктов брала или вещей. «Буржуй-кой» прозывали, а масло брали. Только деньги с утра в одной цене, а к вечеру рубль дешевеет, чтобы что-то купить, уже рублей больше нужно.
Лишь бы не всучили фальшивки. Есть такие прохиндеи. В оба глаза надо глядеть, что суют в руки мятыми бумажками.
Паровоз дал гудок, предупреждая пассажиров о скорой отправке со станции до Троицка. К Нюрке подскочил морячок, улыбка в полный рот, стараясь перекричать гудок, спросил у нее:
- А что, за поцелуй, красавица, не угостишь молодца?
Нюрка, успешно расторговавшись, трясла уже опустевший мешок с остатками семечек, будучи в хорошем настроении взглянула на морячка и, подбоченясь, с игрицой в голосе ответила:
- А давай, молодец! - и отсыпала ему глиняную кружку в открытый карман. Морячок облапил ее сильными руками, прижал к себе, да так смачно в губы расцеловал, что дыхание у девки сперло, успел еще ущипнуть за крутой ее бок и кинулся догонять отходящий вагон. В голос ржали рядом стоящие товарки, от чего Нюрка зарделась в маковый цвет.
- А ну вас! - сплюнула она им под ноги и побежала к зданию вокзала за кипятком, чтобы сухарик размочить, да пожевав его, с тем и к дому тронуться.
Перебирая в руках горячую кружку, макала сухарь в кипяток, старалась бережливо откусывать от него маленькими кусочками, чтобы надольше хватило насладиться вкусом хлеба, и посматривала по сторонам на людей с надеждой найти попутчика до Нижнеувельской станицы. Все веселей в компании топать. Да и новости, какие узнает. Люд был разный, больше из деревенских баб, крутившихся здесь с надеждой что выменять у приезжих, а тех было мало. Они сразу же спешили удалиться, отнекиваясь от назойливых крестьянок и солдата-инвалида, попрошайки, что сидел у входа.
Вспомнила горячий поцелуй морячка, и все тело разом напряглось.
- Ух, какой мужик! Да, как всегда, все мимо! - вздохнула молодая женщина.
Двадцать шесть лет Нюрке, а взамуж так и не сходила. Когда в возраст вошла, война началась, казаков на фронт отправили. Потом то красные, то белые, все бегом, бегом, так ни один возле нее и не прижился. Теперь идейные товарищи пошли, и тех наперечет. Перевелись казаки в станице. Кого убили, кто сбежал от новой власти. Остались старики, дети, вдовы, да бабы, которые от своих казаков больше двух лет известий не имеют. Не знают, мужние они еще или уже нет?
Дверь в здание вокзала широко распахнулась и два станционных кондуктора за плечи рваной шинельки волоком втащили человека и бросили под скамью. Он шевелил руками, будто сопротивлялся и что-то пытался сказать, но на все его потуги не обращали внимания.
- Это что же вы, мужики, с живым человеком делаете? - не выдержала Нюрка, с возмущением обратилась к кондукторам. Было уже решилась, подойти к нему, чтобы оказать какую-либо помощь, но один из бородатых кондукторов в железнодорожной тужурке остановил ее.
- Ты поберегись, бабочка, похоже, тифозный он, весь во вше. С поезда сняли. Сказали, что тутошний казачок, нижнеувельский. Отойдет, похоже, вскоре, плохой совсем. Жалко. Молодой совсем, на лице вместо щетины пух еще. Пойду санитаров позову, пусть в тифозный вагон его снесут, - сказал и было направился на выход.
- Постой, дядечка, - обратилась к нему Нюрка, - я с поселка. Дай взгляну на него, поди узнаю. Родственникам сообщу, - и осторожно отвернула ворот шинельки, чтобы взглянуть в лицо в беспамятстве лежащего парня .
Не сразу в синюшным, грязном облике признала она Андрея Малова, пропавшего без вести больше двух лет назад.
- Никак «суженый» мой, - ойкнула она, вспомнив святочные шуточные гадания с казачонком. - Нашенский он. Узнала я его. Не надо отправлять к тифозным. Заберу я его.
- Вот дура баба! А ну с ним заразу подхватишь? - предостерёг ее кондуктор.
- Переболевши я, не страшусь этой болезни.
- Ну, Бог тебе в помощь! Забирай. Я вот что, тачку тебе дам, чтобы способнее тащить его было. Путь-то не близкий. Подводы все равно не найдешь. Но тачку с возвратом, - пригрозил он ей пальцем.
Тачка была большая, железнодорожная, побитая щебеночным камнем. Андрюшка уместился в ней с ногами. Нюрка взялась за ручки и с трудом сдвинула ее с места, затем приноровившись к ходу, покатила по разъезженной колее прочь от вокзала. Кондуктор взглянул ей вслед, покачал головой, дивясь настойчивости девки, пошел по своим делам.
Семь верст от станции до Нижнеувельского поселка стали для Нюрки суровым испытанием на выносливость, какого у него не было за все двадцать шесть лет ее жизни. Как назло, ни одного попутчика, тем более подводы, не было в сторону станицы. Несмотря на истощенное тело Андрейки, вес его с тачкой был более четырёх пудов. Тащить ее по талой проселочной дороге, удерживая равновесие, чтобы не опрокинуть в грязь парня, было тяжело. Несчетное число раз она без сил падала на бурую прошлогоднюю траву, но, отдышавшись, вновь толкала тачку по нескончаемому пути. Андрейка лежал, свернувшись калачиком, не подавая признаков жизни. Нюрка ставила тачку и прислушивалась к его дыханию, прощупывая биение жилки на шее.
«Жив, жив ее «суженый», - радовалась она.
Ладони были избиты в кровь. Она разорвала полушалок, перевязала их. Из остатка платка скрутила лямку и, перекинув через плечи, привязала к ручкам тачки, впрягаясь словно лошадь в оглобли, тащила ее за собой. Так, простоволосая, заляпанная грязью, к концу дня ввезла тачку с живым грузом на Большую улицу поселка. Первыми прибежали к ней любопытные казачата, а затем подошли женщины, увидев, кого везет Нюрка, перекрестились и стали помогать ей тащить тачку до ее дома.
Едва отдышавшись после трудной дороги, Нюрка содрала с Андрейки всю одежду и бросила в огонь печи, в которой уже грелась вода. Бабы-посельщицы, видя, что парень все еще глубоко без чувств и от него ничего не услышишь, - а вдруг, что знает об их близких, - оставили хозяйку одну. А та была и рада избавиться от лишних глаз и докучливых вопросов. Что знала, все рассказала, а откуда он явился, где пропадал два года, ей то не ведомо. Очнется Андрейка, сам все расскажет. Позабыв про усталость, стала обихаживать казака. Обтерев от грязи и смазав дегтярным маслом ссадины на теле, переодела в чистое белье, оставшееся от бати, напоила отваром из трав. Андрейка безвольно подчинялся всем манипуляциям с ним, не приходя в сознание. Но по окончании всех процедур, щеки его чуть порозовели. И если ранее он дышал прерывисто, стонал, то теперь откинулся на мягкой подушке и забылся во сне.
Больше трех дней Андрей Малов пролежал, не приходя в сознание. Нюрка за пятьсот новых советских рублей выпросила полудохлого цыпленка у соседки, невесть как выжившего и не съеденного в это голодное время. Жидким куриным бульоном питала парня, надеясь на его быстрое выздоровление. Ошиблись станционные кондуктора, Андрейка не был тифозным, а был он обессилен от голода и побоев, о чем свидетельствовали многочисленные ссадины и синяки по всему телу.
На третий день парень заметался в постели, словно в горячке, стал звать свою мать и слова успокоения хозяйки не воспринимал. Тогда Нюрка прилегла к нему, обняла, прижала его голову к своей большой груди и, приглаживая по голове, запела колыбельную. Тело Андрейки постепенно обмякло, и он ровно задышал, пригретый теплом женщины.
Что двигало Нюркой, когда она решилась взять ответственность за жизнь молодого казака? Она особо не задумывалась. И, конечно, не из-за того, что когда-то в шуточном святочном гадании на женихов, валенок попал в Андрейку. Скорее ею двигала банальная бабская жалость. В своем молодом земляке, которого знала с малолетства, где-то по-матерински екнуло сердце, когда она увидела его в беспомощном состоянии, близком к смертельному исходу и, не отдавая отчета за последствия, стала бороться за его жизнь.
Так в ее объятиях, в сумеречном свете раннего утра, Андрей очнулся. Долго соображал, где он теперь? Последнее, что он помнил, - грязный угол заплеванного вагона, куда он умудрился пробраться на Челябинском вокзале на поезд, следующий до Троицка. После некоторого осознания себя почувствовал, что он лежит не один, а рядом сопит не просто кто-то, а женщина. Андрейка понял это после того, как его рука коснулась ее груди.
- Баба! - встрепенулся он и попытался отодвинуться от нее. От его шевелений Нюрка проснулась, потянулась всем своим крепким телом и обрадовано проговорила:
- Что, суженый, очнулся. Не то я думала, что уже окочуришься вскоре. Хорош супчик куриный, помог тебя в память привести. Теперь точно на поправку дело пойдет, на ноги встанешь, - поднялась с кровати, поправляя свою становинку, прикрывая заголившиеся бедра, и направилась к печи.
- Сейчас мы с тобой самовар поставим, чайку горячего с травками попьем, и ты мне все расскажешь, где ты, Андрей Егорьевич, больше двух лет пропадал, как ты до края могильного дошел, кабы не я, твоя наречённая. Бог все видит. Судьбу не обманешь! - Довольная от того, что ее подопечный очнулся от забытья, заговорила Нюрка то ли в серьез, то ли в шутку.
Андрею показался голос знакомым, где-то он его уже слышал. Она что-то все суженым его называет. Враз вспомнил святочный вечер и удар валенком в голову, поцелуй подвыпившей девки.
- Нюрка? Ческидова! - с удивлением он назвал ее имя.
- Кому Нюрка, а кому Анна Васильевна! Но для тебя, мой суженый, я согласна Нюркой быть, - со смехом ответила она. - Вижу, в память пришел. А теперь встать попробуй, не стесняйся меня. Я тебя, как младенца, пестовала все эти дни, всякого видала, - вновь засмеялась она, управляясь с самоваром.
Андрей попытался приподняться, но сил не хватило, и он вновь упал на подушку. Но не расстроился, даже наоборот. Веселость Нюрки передалась ему, и он вдруг осознал, что всё-таки добрался до родной станицы. Позади тяжкий длинный путь и треклятая китайская чужбина.
«Дома! Дома! - затрепетало его сердечко. - А почему он у Нюрки? Где мамка?» - озадачился вопросом.
- А почто я не в своем доме? Почему мамки нет? - спросил Андрей у хозяйки.
Весёлость Нюрки разом прошла. Ждала она, что спросит, как очнется. Думала, как ответить, чтобы не так больно ранить парня. Но решила сказать, как оно есть. Он казак, должен быть сильным, выдержит. Ныне время такое, выживают только сильные.
- Умерла твоя мамка от голода в прошлом годе, а дом ваш нынешняя власть иногородним отдала. Много народа голод да тифозная болезнь скосила. Мои батюшка с матушкой тоже не выжили. Сироты мы с тобой полные, Андрей Егорович. Лихая година унесла у нас тобой самых родных людей. Нет у тебя ни сестёр, ни братьев, и у меня их нет. Бог порешил отдать тебя, немощного, в мои руки на Увельском вокзале и отвести от смерти. Теперь нам вместе друг друга надо держаться. Я так думаю, но, ты сам решай, как дальше будешь жить, - говорила Нюрка, присев на край кровати, разглаживая одной рукой волосы Андрейки, а другой, уголком платка утирала свои слезы.