Глава 12
По истечении трех дней после похорон атамана Ефим уловил какой-то шум на улице. Народ и казаки атаманского полка толпой бежали за пределы поселка в сторону Дорджинского кладбища. Урядник, ведомый любопытством, присоединился к ним. Обгоняя толпу, проскакали конные офицеры во главе с подполковником Папенгутом.
Место погребения атамана было плотно окружено народом, а люди все прибывали, стараясь, протиснуться в первые ряды. Кто-то отходил и яростно крестился, а кто-то держался за горло и, склонившись к земле, глушил рвотные позывы.
Над толпой плотной стаей, с гортанным карканьем, кружила воронья стая, дополняя в общий человеческий гул ужас, который леденил душу уже на подходе к могиле, где накануне был захоронен атаман.
- Да что ж там такое? - обратился с вопросом к вышедшим из толпы людям Ефим. Но они отмахивались от него и жестами указывали, иди мол, смотри сам. Урядник с усилием протиснулся сквозь плотно стоящую толпу к центру, где всего три дня назад был погребен атаман Дутов. От увиденного, его ноги и руки одеревенели, и он непроизвольно завыл
- У-у-у... - хотел произнести слова молитвы, но не вспомнил ни одной, рука не поднималась осенить себя крестом.
- У-у-у... - он выл вместе с другими.
В этом вое было возмущение, ненависть, неприятие происходящего. Возле разрытой могилы валялся опрокинутый, частично разрубленный гроб, а рядом лежало вывалянное в грязи и крови обезглавленное тело атамана. Это был, без всякого сомнения, труп Дутова, легко узнаваемый по парадному мундиру, в котором положили его в гроб. Только без головы.
За годы войны Ефим видел много людских расчленений после артиллерийских обстрелов, сабельных ударов, привык к ним. Бывало, приходилось собирать кровавые куски тел, павших товарищей и не было чувства брезгливости или отторжения, кроме чувств сожаления и сочувствия к ним. Но здесь, на кладбище, вскрытие могилы и глумление над телом погребенного человека, будь он просто человеком, даже не атаманом, было настолько кощунственным, нарушением всех христианских традиций, что привело всех присутствующих в шоковое состояние. Что за нехристи совершили это гнусное злодеяние над последним законно избранным атаманом Оренбургского казачьего войска? И с какой целью они совершили это? Если бы их поймали на месте преступления, то тотчас разорвали бы на куски или закопали бы заживо.
Возвращался урядник в поселок в состоянии сильного душевного волнения, прихрамывая на больную ногу больше обычного, бессвязно что-то бормотал, иногда вслух произносил соленые ругательства и грозил кому-то кулаком. Так, не контролируя свои действия, он пришел в лазарет и уселся на табурет возле кровати Владимира Спиридонова. По его лицу было видно, что взгляд его был отрешенным, сознанием он был где-то очень далеко. Владимир, лежавший, как обычно, отвернувшись к стенке, спиной почувствовал, что с товарищем что-то не ладно. Превозмогая боль, повернулся к нему, протянул руку и дернул Ефима за полу гимнастерки. От толчка урядник, словно очнулся от своего помрачнения. Некоторое время отрешенно смотрел на Владимира, постепенно приходя в сознание.
- Вот судьба, сука, что же с нами делает! Нет нам покоя на этом свете, не будет и на том. Гореть всем нам в геенне огненной за грехи наши, - с болью в голосе проговорил Ефим и стал, временами сбиваясь, переходя на мат, рассказывать, что случилось с могилой атамана и надругательством над его трупом.
- Да где же Бог, куда он смотрит, видно столько грехов нажили, что лик свой он отвернул от нас! - с полным отчаянием воскликнул он.
К удивлению урядника, Владимир выслушал его спокойно, не выказывая эмоций по поводу обезглавливания атамана.
- Голову-то нашли? - спросил он.
О том, где голова, нашли ее или нет, Ефим ничего не знал.
- И не найдут, - убежденно сказал он. - Это сделали басмачи, что напали на атамана в штабе. Тогда не успели головы его лишить, тревога поднялась, так теперь спокойно отрезали, вырыв труп из могилы. Наверняка за этим стоят большаки, а голова им нужна для доказательств, что задание выполнено. Атаман Дутов, враг Советов, ликвидирован. Не бери близко к сердцу, братка! Каждому из нас мера Богом отмерена. Атаман-то наш крови христианской немало пролил, будь то красных или нашей казачьей, то все люди. За то и ответ держит. Эх-х, да где он, Бог то наш! Может, нет его. То сатана крутит нами.
- Да как же нам, казакам, без Бога, братка? - поражаясь словам о Боге воскликнул Ефим.
- Да какие же мы казаки, коли Бог от нас отвернулся! - стал гнуть свою линию Владимир. - Вспомни, за что казаки всегда стояли? За веру, царя и Отечество! Нас, боговерцев, безбожники победили. Где царь-батюшка? За что его Бог под расстрел отдал? Нет его! Отечество, где оно? Выбросило оно нас за пределы свои, как предавших веру и царя, помазанника Божьего, - распалился Владимир. - Как казаки, мы здесь кончились, когда все потеряли и веру, и царя, и Отечество. Теперь и последнего законно избранного атамана нашего кончали. На Родине казачество под корень выжигают, наравне с мужиками определили. Пройдут годы и забудут, что были казаки такие, а кто помнить будет, то с проклятьем, что не сберегли, не отстояли, что имели.
Зло сплюнул он и отвернулся, убежденной в своей правоте.
Пораженный кощунственными речами товарища, Ефим замер и нервно заморгал, но затем, словно опомнившись, заговорил, постепенно его речь перешла в крик:
- Да что же такое говоришь, братка? Наши деды были казаками, наши отцы казаки, и мы с тобой казачьего роду, и сыны наши, чтобы им ни говорили, казаками останутся! И их сыны будут тоже казаками. Пусть нас предадут ругательствам за грехи наши, и даже кто-то откажется от казачьего звания, но если они рождены от отцов казачьих, то от роду им казаками быть!
Но Владимир, как лежал спиной к нему, так и продолжал лежать, не реагируя на доводы своего товарища.
- Хворый ты, братка, вот и говоришь непотребное о нашей казачьей родове. Отдыхай казак, поправляйся, все образуется. Когда выздоровеешь, мы с тобой еще поговорим, - Ефим успокоился сам и, успокаивая Владимира, похлопал его по спине.
Владимир, хотя и не показывал своего возбуждения в разговоре с урядником, но в душе у него все клокотало от той, как он считал, несправедливости, что случилось с ним. Враги убивали атамана, а под раздачу попали простые казаки. Осознав серьезность своего увечья, он теперь жалел, что не погиб вместе с Масловым Федором, там возле ворот. Неделю он пролежал в лазарете, иногда забываясь от боли в пояснице. В этом небытии видел себя, идущего на ногах, но в потемках, которые постепенно заканчивались, и он выходил на ярко освещенную солнцем цветущую разноцветом поляну, так похожую на поляну близ его родного Волковского выселка. Боль уходила, становилось легко и покойно. Он падал в высокую траву и вдыхал пряной ее запах. Но его блаженному состоянию был короткий срок. На солнце набегала черная тучка, и он возвращался к своей боли во всем теле. Как он молил Господа оставить его там навсегда, не хотел возвращаться, но Бог его не слышал. При возвращении яростно теребил края лазаретного одеяла и плакал, утирая слезы с усов и бороды, когда его никто не видел. Боль была нестерпимая.
Иногда в забытьи к нему приходила матушка, и его, мальца лет пяти, садила на колени и зубами вынимала занозу из пятки, которую он засадил, бегая по лесу босиком. Затем разглаживала это место ладонью и накладывала крест на него. У мамы были такие теплые руки, что боль уходила тут же, и он был готов вновь бежать, выслеживать заячьи засидки с зайчатами, выискивать птичьи гнезда с птенцами.
Родился Владимир пятым ребенком в семье. До него рождались одни девки. Мать исправно каждые полтора года их приносила в надежде подарить отцу казачонка, продолжателя рода казаков Спиридоновых и вот в пятый раз на его счастье и удовлетворению деда родился он.
Семья Спиридоновых была большой. Три поколения жили в одном доме пятистенке. Дед Илларион с бабкой Агафьей, отец Петр с женой Улитой и сестры Манька, Грушка, Любка и Стешка. Дед с бабкой спали за загородкой на самодельной кровати, отец с матерью на полатях за печью, а дети стелились на полу. До шести лет Володя спал между сестер, а затем стали укладывать на скамье, посчитали, что повзрослел казачок.
С этого времени в семье перестали считать его мальцом и стали привлекать к различным работам по хозяйству и учить верховой езде. Казак без коня не казак!
Счастливое было время. Владимир с большой охотой исполнял отцовские и дедовы наказы, успевал помогать матери и сестрам. Отец был строгий родитель, сын не решался ему в чем-либо перечить, мог он и нагайкой перехватить за непослушание. Потому больше терся возле деда.
Дед, участник туркестанского похода, в боях с басурманами потерял ногу, вместо нее приспособил деревянную в виде колотушки и управлялся с ней, не хуже здоровых, двуногих. Бывало, во хмелю, мог отстегнуть ее и приложить к загривку обидчика. Во хмелю, он был всегда, потому был и добр. На равных разговаривал с внуком, учил премудростям на пчельнике, рассказывал бывальщину о казаках и их подвигах.
Любил Володя с ним гонять на выпас скотину, коров, овец, коней. На ранней зорьке гнали ее на выгон. Дед прыгал на деревянной колотушке, подстегивая ленивых овец длинным кнутом, а Володя оббегал небольшое стадо, направляя его по тропинке к огороженной поляне. Там их запирали и оставляли пастись до вечера. Когда у деда заканчивался запас медовухи, он охотно бегал за ней к бабушке. Та выдавала ее в литровых бутылках, заткнутых лопухом. Больше выдавать было нельзя, иначе дед может схватиться за свою колотушку, и кто попадет под нее, тому было несдобровать. Причина всегда находилась.
Приходило в память их занятия рыбалкой. Дед страстно ее любил, но, так как на деревянном протезе не так ловко у него получалось тянуть невод в береговой вязкой трясине, где его колотушка вязла в ней, то он полагался на внука и заставлял залазить к самому урезу воды, чтобы доставить веревку к сухому берегу. А как они с дедом радовались хорошему улову карася, окушков, щуки.
С приходом в школу он почувствовал себя повзрослевшим. С желанием учился грамоте и счету, но больше всего интересовала его география. Если ранее слышал со слов отца и деда, какая обширная земля Российская, какие страны есть в мире, то теперь, кроме этого, узнал, что земля круглая. Подолгу стоял возле глобуса и рассматривал моря, океаны, континенты. Удивлялся, как все это держится на шаре и не разлетается в разные стороны. После его рассказов о том, что узнал в школе, дед с бабкой поражались его ученостью. Иногда дед, прищурив глаз, недоверчиво кивал головой, но не спорил с внуком.
Счастливая пора детства прошла быстро, тогда казалось, что время шло медленно, желал скорее вырасти и стать настоявшим казаком, побывать во многих странах и совершить подвиги во славу Веры, Царя и Отечества, как его дед и отец. С семи лет его учили стрелять, с десяти лет владеть шашкой. С двенадцати лет стали казачат водить на казачий круг. На станичном плацу проводились строевые занятия, где старики очень тщательно следили за исполнением приемов с оружием, бывало, стегали нагайкой нерадивых. Владимир со своим другом Ефимом, всегда были в числе лучших казачат. Отчего его дед с гордой усмешкой посматривал на других стариков, разглаживал бороду и протирал медаль за туркестанский поход, пристукивая своей колотушкой по пыльной земле плаца.
Во время службы в подготовительном разряде он встретил свою Настенку. Однажды, возвращаясь из Нижнеувельского поселка на свой Волковский выселок прямиком через лес, заприметил в березняке девичью стайку. Они распевали песни, собирая землянику, перекликались, чтобы не отстать друг от друга. Владимир притаился за деревом и стал наблюдать за ними. Одна из девиц напала на ягодную полянку и стала быстро собирать их, так увлеклась, что не заметила, как подруги отдалились от нее. Поняв, что их уже рядом нет, начала оглядываться, стараясь определить по голосам, в какой стороне они находятся. Кружила по поляне, но так и не могла определиться в какую сторону бежать, чтобы их догнать.
Владимир с любопытством смотрел на девицу, ожидая, на что же она решится. При этом отметил ее статную фигурку и миловидное, с большими голубыми глазами лицо. От испуга она так забавно надувала губки, словно показывала обиду то ли на себя, что потерялась, то ли на подруг, что не заметили ее отсутствия. Девушка закричала, услышала ответный голос, но никак не могла определиться, с какой стороны он прилетел. Сняла платок, вытянулась, отбросив густую пшеничного цвета прядь волос приставив ладонь к уху, стала прислушиваться к звукам. Но эхо на лесной опушке вводило ее в заблуждение, и она, отчаявшись определить, где ее подружки, присела на пенек и заплакала.
Владимир несколько смутился от того, что не вышел ранее и не помог девушке в ее трудном положении, покинул свое укрытие и направился к ней. Увидев его неожиданное появление, девушка, испугавшись, вскрикнула и выронила из рук корзинку, рассыпав спелую алую землянику по зеленой траве и, было уже вскинулась бежать, куда глаза глядят, но казак перехватил ее за локоть. Еле успокоил девицу, сказав, что он эти места хорошо знает и поможет найти подружек. Затем они стали вместе собирать рассыпанную землянику и нечаянно соприкоснулись головами. Лицо девушки вспыхнуло и стало таким же алым, как ягода, а губы еще алей и задрожали. Смутившись оба, вскочили и отвернулись друг от друга. Тут же услышали, как совсем близко позвали ее по имени.
С того времени сердце Владимира потеряло покой. Закрывал свои глаза и видел ее. Узнал, что она дочка нижнеувельского казака Петрова Василия Петровича. Лет ей пятнадцать. Ходил возле их дома, что в конце улицы Большой возле бора, в надежде выглядеть ее. А увидев, не решался подойти. А она при встрече вспыхивала, как та ягода земляника и не глядя на него, опустив голову, спешила удалиться.
Ефим, узнав о сердечном деле друга, вызвался передать Настене записку о встрече, которую от его имени и написал. Измаялся Владимир в ожидании времени встречи, гадая, придет, не придет. А она пришла. С тех пор они встречались регулярно. После года службы в подготовительном разряде Владимир уговорил отца со сватовством. Так они сыграли свадьбу, а через год родился сын Филька. Долгих пять лет службы при Бухарском эмире были тягостными для обоих молодых Спиридоновых. Но, как они были счастливы, когда он вернулся со службы. Родили еще одного казачонка, Петрушку. Да только счастью их недолгое время было, случилась война с германцем. Опять на долгих четыре года расстались. В восемнадцатом году, после возвращения из госпиталя, всего-то две недельки побыл дома. Потешился с женкой любимой, насмотрелся на подросших сыновей, как вновь его на войну отправили, уже с большевиками, власть захвативших в стране, опрокинувших старые порядки. За праведное дело шел на эту войну, то ли нет, думать не дали. Мобилизовали по приказу атамана Дутова, а так как был служилый казак, противиться не стал.
Так в забытьи и в памяти, превозмогая боль, Владимир все чаще и чаще видел лики всех своих родных. Вспоминал всю свою жизнь, ее светлые и горькие мгновения. Сожалел, что не смог своим любимым Настенке с сыновьями дать хорошую, спокойную семейную жизнь. Винился перед отцом и матерью, что, как единственный сын, не стал помощником в их старости.
«Видать недолго мне жить осталось, умру вскорости, здесь на чужбине, - думал он. - Пусть так. Тело здесь схоронят, а душа перед тем, как встать на суд Божий, в родных краях побывает, взгляну на своих казачат с женкой в последний раз, прощения попрошу, а там уже куда хотят, определяют, в ад ли, в рай, если прощение будет. На то воля Божья. Есть он там! Разберется, кто прав, а кто виноват. Правильно Ефим говорит, что нельзя казаку быть без Бога, и звания казачьего никто лишить меня не сможет, ибо им я родился - им я и умру».