Глава 9

Начало февраля 1921 года выдалось неровной погодой. После ночных заморозков дороги на взгорках покрывались прочной гололедицей, по которой даже кованые кони до полудня не могли сделать шага. Ноги разъезжались, они плюхались на брюхо, били копытами по льду, пытаясь встать, тревожно ржали, но все их попытки чаще были тщетными. После полудня лед таял, и дорога превращалась в грязевую жижу, наутро вновь обращаясь в непроходимый каток.

Рождество и Новый год встретили сдержанно, без праздничного настроения. Службы проводил отец Иона, слушали их, скорее по привычке к традиции, а не по духу к вере. Вера в Бога не успокаивала казаков, так как надежды на возвращение на Родину таяли с каждым днем. Кто-то воспринимал чужбину, как кару Божью за грехи в прошлой жизни, хотя не понимали, за что. Служили верой и правдой царю и Отечеству сотни лет, жили по Законам Божьим! Почему власть большевиков оказалась правой и одержала победу над праведной властью, а их штыками выдавила за пределы Родины?

Известие о падении Врангелевских войск в Крыму оренбургские казаки восприняли, как полный крах планов на возрождение освободительного белого движения в России. Советская власть утвердилась на всей ее территории. Отдельные островки сопротивления красным оставались на Дальнем востоке, куда планировалось выдвижение войск под командой Бакича, но время шло, а решение о походе им не принималось. Причины были разные. От разложения дисциплины в войсках до разногласий с атаманом всех казачьих войск Дутовым, который считал, что выступать необходимо в Семиречье и там, с поддержкой местных повстанцев, ударить по Красной армии. 17 января атаман издал приказ №207, который зачитали во всех подразделениях, верных Дутову. Приказом он лишил Бакича должности своего заместителя и назначил других, верных офицеров. Раскол в Дутовских войсках нижние чины приняли с равнодушием.

Ефим с Владимиром часто, длинными вечерами, говорили о том, что случилось со страной, но ответов не находили.

- Помнишь, братка, когда мы с тобой в Пушкинском госпитале под Питером после ранения лежали? Был там один большевик из серой суконки, канонир Антип Петров. Он нам все головы забивал своей правдой, обзывал нас царскими опричниками, жандармской нагайкой. По темноте своей, мол, несем холуйскую службу по защите помещиков да капиталистов, угнетателей простого трудового народа и крестьянства. Убеждал встать на сторону большевиков и их революции. - Ефим махнул рукой и продолжил. - Мы с тобой посмеивались, говорили - нет нам нужды до вашей партии большевистской и вашей революции. У заводчиков капиталистов заводы с фабриками отнимите и рабочим отдадите - воля ваша, нам до пролетариев дела нет. Помещиков с земли изгоните и мужикам раздадите - мы не против. Нам земли своей хватает. По 30 десятин на душу казака приходится. Если в семье три, четыре казака, то хватает и на справу для службы и на прокорм. Кому не хватает, тому общество помогает, а прирежут земельки - не откажемся. Ну, а свобода, то воля от власти дадена. Сколько казаку положено ее, на столь мы согласны, так как мы народ служилый. Лишь бы наши привилегии не трогали. Законной власти мы всегда защитниками были, так и впредь будет. Так думали мы с тобой.

- Помню Антипку, - ответил Владимир. - Мужик был башковитый, даром, что из работяг. Много он умного тогда сказал. Только подумать мы тогда не могли, что большаки решат казаков совсем извести, лишить воли и земли, от Бога отвести. От войны мы тогда устали, решили, что царя скинули, так и войне конец, по домам поедем. А что революции будут там какие, нам было наплевать. Делайте, что хотите, лишь нас не трогайте. А оно вон как обернулось! Правильно он говорил, что темные мы. Мозгой шевельнуть не захотели. Кабы задним умом жить, так царя-батюшку бы спиной заслонить надо было, не отдавать его на погибель. Один он был защитник наш, а мы его предали! Много нас темных было в то время, не только казаков, но и мужиков ввели в блуд антихристы-антилегенты с большевиками своими сладкими речами о конце войны, о земле и свободе. Господа делиться своей волей, землей, фабриками не захотели. Оттого смута пошла во всей матушке России, - он сплюнул и выругался матом в адрес то ли антихристов-интеллигентов, то ли большевиков. - Нас, как баранов, к Колчаку мобилизовали, а тех, кто спрятался, красные нашли и воевать за себя заставили. Так брат в брата стрелять начал. Да что там говорить, сам знаешь. Твой старший брат у белых был, а средний сам к красным подался. А не пошли бы, так те, либо другие, за дезертирство расстреляли.

- Так оно, братка, так, правильно говоришь. Есть в том, что случилось, и наша вина, за то и наказание терпим, - сказал Ефим и замолчал.

После упоминания о братьях впервые за долгое время задумался о их судьбе - живы ли? Средний брат Митька всегда хитрован по жизни был, обрюхатил мою женку, пока я лямку тянул на германском фронте. Он-то по болезни комиссовался еще в пятнадцатом году. Не пошел ли он к красным, чтобы при случае меня шлепнуть? С него станется. Ефим и старший брат Илья характером и статью вышли в отца. Оба высокие крепкие телом, немногословные, силой были не обижены. Митька в матушку пошел, худой, невысокий, на лицо с конопатиной, но схож он был только внешне. Матушка при делах была расторопная, в хозяйстве рачительная, за что ни возьмется, все у нее ладилось. С раннего утра до позднего вечера была на ногах, в хлопотах обихаживая скотину и большую казачью семью. Митька рос болезненным, поэтому его жалели и старались особо не загружать работой. Он привык к своему положению в семье и часто отнекивался, ссылаясь на свою слабость, когда его заставляли что-либо сделать по дому. Даром что на три года он был старше Ефима, а ростом младший брат обогнал его уже в десять лет, от чего вся работа Митькина, доставалась ему. Когда стали определять на службу, то признали его вполне здоровым казаком. С большой неохотой он прошел подготовительный разряд, а с началом войны с японцем был со старшим братом Ильей отправлен воевать в Манчжурию.

Исхитрился избежать передовой, все три года пересидел в интендантском взводе. Домой братья вернулись с одинаковыми наградами. В отличие от Ильи, он хвастался перед станичниками своими подвигами на фронте, не пропуская не одной веселой сходки в поселке. С показной лихостью и удалью вертелся перед девками и вдовыми казачками, а те, зная, что врет он без зазрения совести, всё-таки принимали его за веселый нрав и настойчивость.

- Ефим, Ефим! - Тряс его за плечо Владимир Спиридонов. - Ты что так задумался? Братьев вспомнил? - догадался он.

- Вспомнил, братка, - ответил Ефим. - Живы ли они в этом кровавом замесе? Что с ними приключилось, все таки кровь родная. Душа болит за родителей, детишек, да и за женку изменщицу с паршивцем Митькой. Кабы возвернуть все назад, по-другому бы я их грех рассудил. Ну, а теперь, что сотворил во гневе, даст ли Господь возможность все исправить. Митька вдовый был, раз сошлись с Ариной, нехай живут миром. Умом-то я простил им этот грех, а огнем в душе пока остыть не могу.

- Не кори ты себя, Ефим, жизнь ныне копейки не стоит, сегодня мы живы, а случись, что, в одночасье умрем. Что случилось, то случилось. Бог рассудит, все расставит на свои места. Давай-ка мы покурим табачку, да посмотрим, что там на воле делается, - ободряюще похлопал он его по плечу, приглашая к выходу из землянки на свежий воздух.

Вечер шестого февраля не отличался от предыдущего, был теплым и влажным. Снег искрился на вершинах гор в лучах заходящего солнца, длинные тени накрыли желтое в белых полосках снега расщелины в предгорьях.

Казаки уселись на облюбованное место на завалинке, скрутили цигарки и затянулись ядреным табаком. Сидели молча, каждый задумался о своем, выпуская клубы ядовитого самосадного дыма.

Мимо них неспешно, шлёпая копытами коней по грязевой желтой жиже дороги, к штабу атамана направилась шестерка вооруженных киргизцев. Кто они там были по национальности, определить невозможно. Поэтому по привычке казаки называли их киргизцами. Последний из группы всадников спешился возле входной арки в крепость, где нес службу часовой. Двое сошли с коней, не доезжая до дома-резиденции атамана. Два киргизца в мохнатых тяжелых папахах, обвешанных оружием, вошли на крыльцо, кинув поводья конному товарищу. Один из них махнул пакетом перед лицом ординарца атамана, в его сопровождении прошли в здание штаба.

- Вояки, ядрит твою! - наблюдая за ними, беззлобно выругался Спиридонов, - и что с ними атаман якшается?

Затем оглядев всех оставшихся вооруженных киргизцев, их расположение во дворе атаманского штаба, задумался.

- Слушай, братка! - обратился он к Ефиму, - вот смотрю я на нехристей и мне показалось, что уж больно они грамотно встали, словно к бою приготовились. Пойду-ка я к часовому, Федор Маслов мой знакомец, узнаю кто они такие, с чем пожаловали.

Владимир поднялся с завалинки, растоптал цигарку, достал кисет с табаком, рассчитывая предложить его часовому, и направился воротам крепости.

Не успел сделать и десяти шагов, как со стороны штаба Дутова глухо прозвучали несколько выстрелов. Тут же на крыльце появились два киргизца и, не останавливаясь, с ходу прыгнули на своих коней и наметом, разбрызгивая грязь, поскакали в сторону ворот. Часовой вскинул винтовку в их сторону, но не успел сделать выстрела, как тут же обмяк и повалился навзничь от удара кинжала рядом стоящего басмача. Владимир, находившийся уже около ворот, бросился к убийце, заносившему ногу через седло, успел ухватиться за стремя и попытался стащить его с коня, но тот наотмашь полоснул кинжалом по шее казака. Спиридонов рухнул на колени, зажимая рану ладонью, из-под которой фонтанировала кровь, заливая грудь и плечо. Через него с диким гиканьем проскакали всадники, втоптав его копытами в грязь.

Все произошло в одно мгновение, и минуты не прошло, как шестерка киргизцев скрылась за пределами селения, направляясь в сторону гор. Ефим бросился к своему поверженному товарищу, пытавшемуся приподняться на четвереньки, за ним бежал Андрей Малов, вылетевший из землянки на звуки выстрелов и дикие крики промчавшихся на конях из крепости всадников.

- Братка, братка! - прохрипел, выплевывая кровь вперемежку с грязью изо рта Владимир, с трудом приподнял руку в направлении штаба атамана. - Туда, братка, туда беги.

И, потеряв сознание, рухнул на руки вовремя подоспевшего Андрея.

Ефим схватил винтовку лежащего без признаков жизни часового и побежал к зданию штаба. Первое, что он увидел в кабинете - атамана, лежащего на полу, истекающего кровью. Над ним суетилась жена, пытавшаяся зажать кровоточащую рану в районе предплечья. Атаман что-то пытался ей сказать, но его речь была несвязной и понять, что говорит, было невозможно. Затем, видимо, он справился с шоком и вполне внятно произнес:

- Держите мерзавцев! Мерзавец, ранил меня в руку! - он помолчал и успокаивая жену сказал. - Шурочка, ты меня извини, но мне что-то нехорошо. Нервы, что ли расстроились… пойду немного прилягу.

Не обращая внимания на стоящего рядом Ефима и лежащего в луже крови ординарца, атаман в сопровождении жены прошел на жилую сторону здания.

- Славу Богу, живой атаман! - вздохнул Ефим, затем взглянул на Лопатина и понял, что тот был мертв. Пулевое отверстие находилось посреди лба. Выстрел был произведен с близкого расстояния, и пуля на выходе разворотила череп на затылке.

- Царствие тебе небесное, Василий Ипатьевич! Добрый ты был казак! - перекрестился он, глядя на труп ординарца.

Кабинет заполнили прибывшие по тревоге штабные офицеры, казаки, оттесняя Ефима к стене помещения, а люди все шли и шли, протискиваясь к атаманскому столу и к мертвому телу ординарца.

- Что с атаманом, живой? - шепотом спрашивали друг у друга, не обращая внимания на стоящего возле стены казака с винтовкой.

Из покоев атамана вышли отец Иона и подполковник Папенгут.

- Тихо господа казаки! - рыкнул Папенгут - Жив Александр Ильич, не тяжело ранен в руку, его осматривают полковые доктор с фельдшером. Атаману покой нужен.

Казаки обрадовались, покушение не удалось. Перекрестились за его здравие и скорое выздоровление от раны. Не прошло и пяти минут, как вышел фельдшер. Он был бледен, как мертвец, и отрывисто бросил:

- Конец! Атаман умирает! - И объяснил:

- Пуля попала ему в руку и рикошетом в живот, разорвала печень. Слепое ранение. Операция невозможна.

Вмиг образовалась полная гнетущая тишина, так, что стало слышно, как от колебания воздуха затрещал огонь в керосиновых лампах во всем помещении штаба. Папенгут первым опомнился от шокирующей информации фельдшера, дрогнувшим голосом от волнения приказал всем освободить здание.

Отец Иона заметил все еще стоящего в оцепенении возле стены Ефима, подошел к нему и тихо, но решительно, приказал перенести икону Табынской Божьей Матери на площадь перед штабом для всенощной службы за исцеление атамана.

- Всем полком будем просить Матушку-Заступницу явить чудо для сына Божьего Александра Ильича Дутова, атамана всех казачьих войск России.

После слов отца Ионы Ефим дрогнул, выходя из оцепенения, понимающе закивал ему головой и вдруг вспомнил, что оставил раненого Владимира Спиридонова возле ворот крепости на руках Андрея. Не выпуская из рук винтовку убитого часового, бросился бежать к выходу из крепости.

Возле трупа Федора Маслова стояли казаки, а Владимира с Андреем не было. Ему сообщили, что его унесли в лазарет. Ефим по дороге в лазарет передал распоряжение отца Ионы монахам о выносе чудотворной иконы для службы на площади и, не задерживаясь, поспешил к раненому товарищу.

Владимир лежал на кушетке, рана на шее была перевязана. На бледном лице выступил пот, губы скривились от нестерпимой боли. Он был без сознания. Дыхание было прерывистое со свистом. Рядом стоял Андрейка.

- Как он? - спросил его Ефим и приложил ладонь ко лбу раненого казака.

Лоб был мокрый и холодный.

- Рана на шее не опасная. Лезвие кинжала не затронуло кровяную жилу, но как сказал фельшер, сильно поломан дядька Владимир. Ноги, ребра, есть опасение, что сильно зашиб хребтину, а сломанные ребра проткнули легкие, - ответил Андрей. - Не мудрено, столько протоптали его лошадями. А что там за шум возле штаба? Почто народ собирается? - обратился он к Ефиму.

- Плохо Андрейка, атаман смертельно ранен, едва ли до утра дотянет. Полк на молебен сбирается за его выздоровление. Дружника нашего, Василия Ипатьевича Лопатина, убили. Вот как оно враз случилось, и братка наш жив ли будет? - ответил Ефим.

Всю ночь казаки атаманского полка простояли на коленях перед зданием штаба. Февральский мороз леденил землю, но никто не жаловался на холод. Не отрывали горящих взглядов от чудотворной иконы, яростно крестились и повторяли за отцом Ионой слова молитвы о прошении здоровья атаману.

Ефим, встревоженный состоянием своего товарища, несколько раз срывался с молебна в лазарет, но он по-прежнему находился в забытьи.

- Эх, братка, молюсь я ныне не только за атамана, но и за тебя. Господи, не оставь меня без братки! Один он остался у меня. Есть еще Андрейка. Да только с тобой мы сколько лет на службе были! Почитай с бухарской срочной, германскую прошли, да в смуту Российскую вместе держались. Очнись, не умирай. Родина нас ждет. Земля родная. Станица Нижнеувельская. Там нас пусть схоронят. Вспомни, какой там, на бугре сосновый бор стоит. В его тиши наши деды лежат, там и наше место, - стоял он над бесчувственным Владимиром и, растирая слезы с щек и усов, с надрывом в голосе проговаривал эти слова, словно молитву.

Утром седьмого февраля, около пяти часов, отца Иону призвали к атаману. Он оглядел казаков и, встретившись взглядом с Ефимом Лапаевым, приказал ему последовать за ним, передав ему земные дары святых христовых тайн, для елеосвящения и другие принадлежности для святого причастия.

- Похоже, преставился наш атаман, - зароптали казаки.

- Да нет, без батюшки не может скончаться! Неужто отец Иона исповедовать его отправился? Видать, таинство Соборования не помогло, не заживают раны, смертушка за ним пришла, - переглядываясь друг с другом, зашумели они, поднимались на цыпочки и вытягивали шеи в сторону крыльца здания, где находился умирающий атаман, ожидая известий от штабных о его состоянии.

В небольшой комнатке, которая одновременно была спаленкой и гостиной атамана, в окружении своих ближних офицеров на кровати лежал Дутов. Его жена с дочкой сидела в изголовье. Спящую девочку она бережно держала на коленях, в одной руке был промокший от слез платок, другой рукой разглаживала волосы на голове мужа и что-то неслышно нашептывала ему. Бледное лицо атамана, утомленное от борьбы за свою жизнь, разгладилось, глаза уже просветлели и взгляд был ясным.

- Все, батюшка, призывает меня Господь к себе. Теперь перед ним ответ мне держать и каяться, - вполне внятным голосом произнес он, обращаясь к отцу Ионе. - Исповедовался я тебе при Соборовании, грехи свои перед Матушкой Россией, казачеством Российским и Оренбургским воинством, близкими моими, уношу на суд Божий.

От волнения у него участилось дыхание, но он, превозмогая нахлынувшую боль в груди, продолжил:

- Свое завещание господам офицерам я сделал. Во главе оставшегося казачьего воинства атаманом оставляю генерала Анисимова, командиром моего полка полковника Гербова, начальником штаба подполковника Папенгута. Тебе завещаю самое дорогое, мою названную жену Александру Афанасьевну и дочушку мою. Полагаюсь на тебя, что их устройство будет безбедным. Средств у меня немного, но на первое время достаточным будет. Но и впредь их не оставь.

Речь атамана становилась все бессвязнее. Он пытался еще, что-то сказать, но губы шевелились беззвучно.

Отец Иона перекрестил его, приложил крест к немеющим губам и произнес:

- Да простятся и разрешатся грехи твои, да будет тебе Царствие небесное! - все присутствующие в помещении перекрестились.

Было уже замершее лицо навеки вдруг вздрогнуло, и атаман вновь открыл глаза и вполне ясно заговорил

- Господа офицеры! Господа казаки! Казачье звание несите с честью! - помолчав, собираясь с остатками жизненных сил, продолжил свою речь:

- Прошу дать мне последнюю клятву - вернуться на Родину и прах мой захоронить в земле родного Оренбургского войска, - с последними словами был последний вздох.

Голова откинулась на бок, открытые глаза застекленели и померкли в последнем взгляде на своих жену с дочкой и офицеров в ожидании слов клятвы от них.

- Клянемся! - со слезами, нестройными голосами проговорили ближние офицеры и казаки, продолжая креститься.

- Царствие тебе небесное батюшка Атаман.

Напольные часы пробили шесть часов утра седьмого февраля 1921 года. После их боя еще минуту продолжалось молчание возле покойного атамана, приходило осознание, что его уже нет их предводителя, которому они всецело доверяли свои жизни. Верили, что во главе с ним воцарится справедливость на Родине, и они под славными знаменами Российскими вернутся в родные края, скинув бесовскую власть большевиков.

Что было дальше, Ефим помнил плохо. Его, как и других, потрясла смерть атамана Дутова. Он почти не слышал, как с крыльца штаба подполковник Папенгут объявил казакам атаманского полка, что его высокопревосходительство генерал-лейтенант, атаман всех казачьих войск России, атаман Оренбургского казачьего войска Александр Ильич Дутов от ран врагов скончался.

Печальная весть об убийстве атамана Дутова в одночасье разнеслась по казачьим подразделениям, находящимся в Китае. Никто не хотел этому верить, считая, что это просто напросто провокация. Но вскоре его смерть была подтверждена приказами и распоряжениями по войскам. Много было догадок и предположений по поводу убийства атамана. Однако, истинных исполнителей по горячим следам не выявили. Хотя все прекрасно понимали, откуда шел приказ об устранении такого опасного врага для Советов, как атаман Дутов. В казачьей среде воинской эмиграции понимали, что среди казачьих генералов такого авторитетного генерала, каким был атаман Дутов, нет. Надежда оренбургских казаков на возвращение на Родину ушла вместе со смертью атамана. Все помыслы о походе в Россию отпали окончательно.