Глава 5
Оставшись вдвоем с Дарьей, лицо которой от выпитой стопки водки зарумянилось и от того стало еще более светящимся в своей молодой женской зрелости, Ефим взглянул на нее, но затем почувствовал себя несколько неловко и опустил голову.
Ровно 30 годков было казачке. Двоих ребятишек выносила и родила, а фигурой осталась девичьей. Росточком была невысокого, лицом с правильными русскими чертами, что было редкостью в здешних южных местах среди женщин, проживавших рядом с киргизами. Округлые плечи и высокую грудь охватывала приталенная кофта синего цвета под голубизну ее больших глаз. Сочность пухлых губ и изгиб черных бровей в неярком свете керосиновой лампы делали ее притягательной и желанной. Преодолев неловкость, Ефим вновь откровенно стал любовался ею.
«Эх, досталась же кому-то эта красота, - подумал он и тут же укорил себя. – Прости, Господи! Вдова она ныне. Нет уж того счастливца».
- Дарьюшка, отчего у тебя фамилия такая разбойничья - Пугачева? - спросил он, с надеждой выяснить, кто же был ее мужем.
- Отчего же она разбойничья? По мужу моему, Сергею Мартемьяновичу Пугачеву, фамилия моя. У нас в Лепсинской много посельщиков с такой фамилией. Моя в девичестве по батюшке фамилия была Пустовалова. С Барабинска мы родом, что недалече от Новосибирска. Там отец моего Сергея, будучи в гостях у моих родителей, заприметил меня, видно глянулась я ему, и без всякого сговора и знакомства с его сыном засватали. Шестнадцать годов мне было. Считалось, что уже заневестилась. Отцовское слово для казачки, что закон Божий, не поперечишь. Дед Пугачевский со всем семейством в Лепсинске с самого начала был, прибыл с сибирскими казаками на службу, лет пятьдесят тому назад. Муж мой уже здесь народился. За мной в Барабинск сам приехал и забрал меня к себе. Сердце мое не спрашивали, жили, как все, детишек народили. Не скажу о нем плохого, жалел он меня, не бил, на престольные праздники подарки дарил. Все казаки Пугачевы достойные были и есть, крестами за службу не обделенные, грех так говорить о них. В разбойничьих делах замечены не были, - с некоторым возмущением в голосе ответила Дарья и обиженно шмыгнула носом.
- Ничего плохого о твоем муже и сродственниках его я сказать не хотел, - поспешил успокоить хозяйку Ефим. - О Емельке Пугачеве что-то слышала? О нем нам, казачатам, в школе станичной поведали, да от стариков рассказы запомнил. У нас на Урале был такой казак-разбойник в далекие времена. Одел он на себя личину императора, царя-батюшки, и поднял восстание против императрицы-немки Екатерины, якобы она неправедно спихнула его с престола и изгаляется над народом русским православным. Казаки и мужики его поддержали и пошли крушить несогласный с ними служилый люд в крепостицах. Дворян-офицеров вешали, помещичьи усадьбы огню предавали. Много душ он загубил. В нашей станице Нижнеувельской батюшку, по имени Фрянзя, проклявшего его за душегубство и мятеж против законной власти, повесил на яру возле реки. Тот холм до сих пор Фрянзин прозывается. Много казаков нижнеувельцев с ним ушли. Только не долго он погулял, поймали того Пугачева и в самой матушке Москве за все лихоимство четвертовали. Сподвижников его, казаков, показнили. Станицу Нижнеувельскую за то, что на стороне разбойника бунтом против власти пошли, казачьего звания лишили. Какое-то время жители Нижнеувельской в мужиках ходили, но затем, видно простили и возвернули в казачье достоинство. А Емельяна Пугачева у нас до сих пор помнят. Кто-то говорит, что он за правду восстание против царицы поднял. Была бы не правда, столько бы народа за ним не пошло, - закончил свой рассказ урядник. - Вот я и подумал, что тот разбойник Пугачев, возможно далекий сродственник твоему мужу был.
Дарья перекрестилась и сказала:
- То мне не ведомо, только знаю, что все Лепсинские Пугачевы из сибирских казаков, а про душегуба Пугачева, вашего уральского казака, мы не слыхивали.
После некоторого молчания, когда каждый задумался о чем-то своем, она со дна корзины, в которой ранее принесла закуски для казаков, достала шерстяные носки, шарф, вязаные из овечьей шерсти и подала Ефиму.
- Что ты, Дарьюшка, весна в разгаре, тепло уже, да и зимы тут не такие суровые, не замерзну, но благодарствую за заботу, - принимая дар от своей хозяйки, ответил Ефим.
А затем, неожиданно для себя, обнял ее и прижал к себе, покрыл зардевшее краской лицо троекратным поцелуем.
- Спасибо тебе, Дарьюшка, за все, что ты сделала для меня! Спасибо, что ты есть, век благодарен буду тебе, -дрогнувшим голосом прошептал он. - Нет у меня подарка для тебя, но хочу отдать тебе, на память обо мне, мой нательный образок, что матушка мне повесила, когда уходил на войну. Береги тебя и твоих деток Бог! - он снял с себя образок и не разжимая объятий, накинул на Дарью.
Дарья в ответ, прильнула к его губам и долго не могла оторваться.
- Оставайся со мной, Ефимушка, пристыла я к тебе сердцем, как никогда до этого. Переживем лихие времена и заживем семейно, как муж и жена, детишек народим, Бог даст, - стала она уговаривать урядника, приглаживая его лицо.
У Ефима бешено колотилось сердце, слова и поцелуи Дарьи распаляли его, он готов был забыть все на свете, что было в прошлом, эту войну, уход на чужбину и не выпускать из своих объятий эту маленькую женщину, ставшую в одночасье такой желанной и родной. Но, очнувшись от нахлынувшего наваждения, усилием воли отстранился от нее и, померкнув ликом, опустив глаза, ответил ей:
- Не можно это, Дарьюшка, там на Урале, в станице жена венчанная, хотя и не верная мне, осталась, да двое казачат-отроков. Совесть моя с тобой мне остаться не позволяет, да и в грех тебя перед Богом и людьми ввести не могу.
- Что нам люди! Они вон убивают друг друга, и Бог отвернулся от всех людей, - в порыве возразила Дарья.
- Бог, он у каждого в душе, Дарьюшка, кто-то совестью его называет. А чтобы не маяться всю отставшую жизнь, нужно жить в согласии с ней. Прости Дарьюшка, не могу остаться с тобой, грехом это считается. Господь Бог наш всемилостив, он многие грехи наши прощает, но только не этот.
После его слов словно стена между ними выросла.
- Что же, Ефимушка, береги Господь тебя, живи с Богом! - разом обмякла казачка, куснула набухшие губы, взяла корзину и вышла в ночь, не претворив двери.
В проеме дверей на небесном своде высветились первые звезды. Ефим сел на порог, закурил цигарку и, успокаивая свое сердце, стал смотреть на них, отмечая, что созвездия здесь не совсем такие, как на его родине.
А ведь не любила Дарьюшка своего мужа, не любила. Как она сказала, что жила с ним без сердца. А тут, видишь, мне свое сердце открыла. А я, дурак, оттолкнул ее. Грех, грех! Да что там грех? Не в грехе ли наши прародители человечество сотворили. И, что это за грех, если он по обоюдному согласию свершается? - урядник зло сплюнул на землю, - Ишь до чего дошел! Ему ли, рабу Божьему, порядки устанавливать. Сам-то, как Дарья, с некоторых пор и до этого дня, без сердца жил.
В лето 1907 года Ефим Лапаев после сборов в подготовительном разряде ждал осеннего призыва на срочную строевую службу. Уходить нужно было из родных краев на целых четыре года. Отец справил ему все снаряжение и коня за свой счет. Помогли со сборами два старших брата, прибывшие с японской войны с медалями «Знак военного ордена». По достатку их семья, была не из последних в Нижнеувельской станице, обошлись без помощи общества.
Отец с братьями не докучали Ефима по хозяйству, но он не отлынивал от этих извечных забот своих семейных о подворье. «Лето зиму кормит» - говорила матушка. «Кто поработает, тот и полопает» - вторил ей тятя. Руки к работе привычные, силушка немереная. На всех работах старался делать как можно больше, чтобы оставить родителей без обиды на него. Как им управиться будет без его рук? Среднего брата отец женить задумал, тоже расходы. Что-то заготовленного продать можно на торгах в станице, либо на ярмарке в Троицке по осени. Все в достаток и в помощь сродственникам.
После работы в поле или со скотиной с первыми сумерками по окончанию летнего дня, Ефим, не чувствуя усталости, расправлял плечи и отправлялся на поселковые вечерки. Казачья молодежь небрачного возраста собиралась за церковью возле плотинки на реке Увельке, закладывали костер и в его мерцающем свете под гармошку заводили хороводы и игрища.
Эх подгорна ты подгорна, широка улица,
Никто по тебе не ходит, ни петух ни курица.
Рвал меха гармошки Тимоха, по кличке Хлыщ. Так его прозвали за красную рубаху и шляпу, которую он носил вместе фуражки, и вертлявость перед казачками. Про него говорили, что он с гармошкой в руках родился, так и вырос, не расставаясь с ней. Первый игрок на свадьбах и в праздниках. Просыпался после них, себя не помня, каждый раз у очередной вдовой казачки, а очнувшись, убегал, не оглядываясь, не забыв гармонь. Так к тридцати годам, ни разу не оженившись, к службе признанный не годным, пребывал в постоянной праздности, не озабоченный о своем хозяйстве, которое старуха-мать тащила на своих плечах одна. «Пропащий!» - говорили про него, но ни одно веселье без гармониста не проходило.
В отблесках затухающего костра молодежь становились смелее, отплясывая кадриль, теснее прижимались друг к другу. Парни пощипывали казачек, а они для вида повизгивали, но не отодвигались.
Ефим рассматривал молодиц, но никак не мог определиться, на какую казачку глаз положить. Друзья посмеивались над ним, а он отмахивался, говорил, что его будущая женка еще не выросла. Замуж казачки выходили с шестнадцати лет, а ему в строевую на четыре года, где тут усмотреть среди малолеток свою будущую невесту. На вечерки таких еще мамки не пускают. Ну а что мужское желание справить, так на то вдовицы есть, то не зазорно среди казаков считалось. Замуж-то им не ходить.
Так пролетали летние денечки, пока не наступило время покоса и заготовки сена. Лапаевы всем семейством, погрузив на подводу косы, вилы, грабли, утварь для проживания в поле, отправились на свой надел за Луговской выселок, что в восьми верстах от Нижнеувельской.
Любил он эту пору. Лет с двенадцати отец направил ему косу, и он встал в один ряд с ним и братьями, стараясь не отставать от них, ладил свой прокос. Запасали сена много. В хозяйстве было две тягловые лошади и три строевых коня, несколько коров с бычками, телятами, десятка полтора овец и другой живности. Всех нужно прокормить в долгую уральскую зиму. Для общественного табуна внести свою долю. Все станичники, кроме старух с малыми детьми, на неделю-полторы семейным гуртом выезжали на заготовку сена на свои заимки и наделы.
Спорилось дело у Лапаевых. Поставили две завидных скирды с душистым сеном, но, как ни торопились закончить, пока стояло ведро, немного не успели. С утра небо засерелось и опрокинулось мелким нудным дождем. Отец, глядя на оставшуюся опушку со свежескошенной травой, определил, что эта непогода может затянуться на несколько дней. Что бы кошенина не почернела и не сгнила от мокроты, нужно ловить солнечные окошки в тучах и трясти валки для просушки, а затем сметать все в копны. Не хотелось напраслины в труде, на что были потрачены силы и время. Ефима оставили завершить дела, а родители с братьями уехали до дома. Весь день до самых сумерек непрерывно моросил дождь, не прекращаясь не на минутку. Ефим, укрывшись в шалаше, обернувшись в тулуп, убаюканный шумом дождя, к вечеру успел выспаться и лежал, размышляя о будущей службе, на которую должен был выехать в полном боевом снаряжении уже через неделю. Впервые придется покинуть родные края на долгих четыре года.
«Ничего! - успокаивал он себя, - деды служили, отец с братьями служили, и я справлюсь, еще гордиться мной будут. «Кто пули боится, тот в казаки не годится», - говорят старики-станичники. А тятя всегда напутствует: «Береженого Бог бережет, а казака сабля». А саблей он владеет не хуже бывалых казаков, в джигитовке и рубке всегда брал призы».
Вдруг, сквозь шорох дождя до него донеслось тревожное ржание лошади. Вначале он подумал, что обманулся слухом, но через некоторое время вновь раздалось ржание и, как показалось ему, послышался детский голос.
«Да кто может быть здесь в это время ночью? - подумал он, - видно приблудилась лошадка со своим мальцом седоком, дорогу к жилищу ищет». Накинув от дождя куль, вывороченный в капюшон, запалив фонарь, пошел на голоса, доносившиеся из зарослей сплошного мелкого березняка. Продравшись через дергач на образовавшейся полянке, в отсвете фонаря увидел лежащую на боку кобылу и мальчика-подростка, татарчонка, как он определил его по национальной одежке. Тот плакал и тащил за голову лошадку, силясь ее поднять на ноги. Но она не поддавалась его усилиям и лишь отвечала тихим жалостливым ржанием. Ефим, взглянув на нее, понял, что кобыла жеребая, начались потуги, но опростаться не может. С детства привычный к обиходу за лошадьми, он понял, что ей нужно помогать. Приказал мальцу не тянуть за лошадиную морду, а, наоборот, положить ее на землю и успокоить кобылку. Татарчонок, ничуть не испугавшись неожиданно явившемуся среди ночи и дождя взрослого мужчины, подчинился его указаниям. Ефим стал поглаживать круто надутый бок лошади и периодически сдавливать живот возле набухших ее сосцов, понуждая животину тужиться. По истечении некоторого времени, ближе к исходу ночи, их действия возымели результат. К великой радости казака и татарчонка появились передние ножки с головкой нарождающегося жеребенка. Ефим ухватился за них и без усилия вытянул его на свет Божий. Кобылка облегченно заржала и стала подниматься на ноги, развернувшись к своему детищу, тыкала его мордой, двигая к своим молочным соскам. Жеребенок со второй попытки встал на свои еще неокрепшие ножонки и прильнул к материнской титьке.
Сквозь листву деревьев пробились первые лучи восходящего солнца. Потянуло утренним ветерком, дождь прекратился. Ефим, обняв продрогшего татарчонка, повел его к своему шалашу обогреться и обсушить мокрую одежонку. Он покорно последовал за ним, также не возразил, когда был уложен и закутан в тулуп. Видно, намаялся так, что сил на разговоры у него не осталось.
К полудню Ефим протряс валки с сеном и занялся приготовлением чая, заваривая его сбором свежих трав и шиповника. Татарчонок все еще спал, сладко посапывая, торчащим из-за ворота тулупа носом. Ожеребившаяся кобыла, спутанная на передние ноги, чтобы не убежала от хозяина, с жеребенком паслась на поляне. Разложил шанежки, заботливо оставленные матушкой, решил разбудить своего неожиданного ночёвщика. Откинул тулуп и увидел разметавшиеся на сенной охапке под головой черные многочисленные косички.
- Ой-е! - с удивлением воскликнул Ефим. - Кызымка!
На него смотрели темные большие глаза в красивом изящном обводе бровей и пушистых ресниц. Когда девочка вылезла из шалаша, он определил, что ей было лет тринадцать. Несмотря на ее худенькое телосложение, под кофточкой уже угадывалась девичья грудь. Она, нисколько не пугаясь и не смущаясь изучающего взгляда молодого казака, присела к костру.
- Кто же ты такая будешь и как здесь очутилась? - спросил ее Ефим. – По русски-то понимаешь?
- А я два дня назад увидела тебя, когда ты с эней и ата (матерью и отцом) сено греб, - заговорила она, - я тут недалече коней пасла. - Она взглянула на него и произнесла:
- Синматур казак (ты красивый казак).
Затем засмеялась и, смутившись, закраснела, что было заметно даже на ее смуглом лице.
- Что ты сказала? - не понял ее Ефим, но она не стала переводить ему сказанные слова на татарском языке. - Как звать то тебя, кызымка?
- Гульсина я, дочь Рамазана Якубова с Кочкарских приисков. Мой ата коней держит для старателей и фабрики. А тебя Ефимкой зовут, слышала, твоя эней тебя так называла.
Ефим удивился сказанному, сколько дней здесь на сенокосе, а табун на соседних пастбищах не замечал, тем более эту юную татарскую пастушку, которая была так близко от них, что слышала их разговоры.
Гульсина прихлебывала чай вприкуску с медом. Кусала шаньгу и, не отрываясь от еды, отвечала на вопросы в завязавшийся беседе с казаком. Она рассказала, что в их семье у отца семь дочерей, а она средняя. Двух старших за хороший калым отдали в жены. Что скоро она подрастет и ей так же найдут жениха. А ей не хочется замуж, вдруг жених будет старый да кривой.
Девочка была уже в той поре, когда в ней проявляется та особая девичья стать, обещающая через три-четыре года стать неотразимой восточной красотой
- А ты не соглашайся с отцом. Через четыре года я вернусь со строевой и засватаю тебя, - то ли в шутку, то ли всерьез ляпнул Ефим. Несмотря на ее еще детскую непосредственность, нравилась она ему. Ее глаза поражали своей темноокостью и глубиной со всполохами звездных искр, когда она улыбалась. А как они заблестели надеждой, когда он сказал, что возьмёт ее в жены. Взглянув на блеск ее глаз, пришло время смутиться казаку. Вот обнадежил малую, так обнадежил!
С тем они и расстались на целых четыре года.
Срочную службу проходил в 4-м Исетско-Ставрополском полку Туркестанской дивизии в г. Керки, который еще называли Бухарой. Еще его дед участвовал во взятии Бухары в 1868 году, а теперь и внуку выпала честь защищать южные рубежи Российской империи. Служба проходила не обременительно. В настоящих боях не участвовал, кроме как в стычках с многочисленными разноплеменными врагами Бухарского эмира. Тяжело было переносить угнетающею жару летом и пыльные ветра зимой. Женских лиц не видал, так как они все ходили с головы до ног закрытые черными балахонами, по-ихнему называемыми чадрой.
Ночь в Туркестане наступала мгновенно и в темном небе завораживающе блистали звезды. Под пение муэдзинов, призывающих к вечернему намазу своих правоверных, на Ефима нападала ностальгия по родным местам и своим близким. А еще, иногда, он вспоминал ту неожиданную встречу с юной татаркой с Кочкарских приисков, и в созвездиях ночного темного бархата неба грезились ему ее большие сливовые с искринкой глаза.
В 1911 году, с медалью от Бухарского эмира, он вернулся в родную станицу. Встреча с родителями и братьями на станичной улице была сдержанной, как и положено казачьим традициям, без обнимания и целований. Не все казаки возвращались домой после службы, кто-то и головы сложил в чужих землях. Чтобы не вызвать зависть у вдов и детей, радость прилюдно к возвратившимся живым родным сыновьям и мужьям не выказывали.
Переступив порог родного дома, Ефим тут же оказался в крепких объятиях отца, матери и братьев. За праздничным застольем, устроенным в его честь, он с интересом, рассматривал своих новых родственников, жен братьев и их детишек. Заметив его взгляды, отец заявил
- На праздник Казанской Божьей матери женить тебя будем! Невесту мы тебе присмотрели, с отцом матерью ее сговорились.
- Кто же она? - поинтересовался Ефим. Он понимал, что время жениться подошло, и, раз решил отец, так оно и будет. 24 года ему нынче будет. По местным казачьим традициям затянули родители с его женитьбой, вот отец и торопится с невестой. Молодому казаку можно было выбрать девушку казачку в жены, но чаще было по воле и выбору родителей. Так бывало, что на знакомство и ухаживание у молодых времени не оставалось. Принято было у казаков жениться с 18 лет, но его не женили из-за того, что началась война с японцами. Стали ждать среднего брата, чтобы оженить его по возвращению с войны, а затем уже младшего сына Ефима. У его ровесников-годков, кто успел жениться и служить не в строевых частях, а в местных командах, по двое, трое ребятёнков уже народилось.
- Дочка почетного судьи по Нижнеувельской станице, кавалера серебряной медали «За усердие на Станиславской ленте» Старикова Андрея Ферапонтовича, стало быть, Арина Андреевна Старикова, - торжественно произнес родитель. - За ней дает он в приданое два сундука девичьего добра, шубу, перину и стеганые одеяла с подушками. На внуков хватит, - стараясь удивить таким богатством всех сидящих за столом, высказался отец семейства.
Ефим принял это известие равнодушно. Жениться так жениться! Худую девку матушка с тятей не выберут, решил он положиться на их вкус. Лишь бы здоровая была, да проворная в хозяйстве. В строевом разряде ему еще восемь лет служить, на так называемой льготе будет жить дома и заниматься своими повседневными делами, но в любой момент по необходимости может быть возвращен к исполнению воинских обязанностей. Все хозяйство остается на женах во время отсутствия казака.
До службы Ефим не обращал внимания на дочку почетного судьи, видно мала еще была. «До свадьбы еще месяц. За это время свидимся, присмотримся к своей избранной невесте», - махнул он рукой.
На смотринах произошла их первая встреча, на которой она на него не произвела особого впечатления. В свои восемнадцать лет Арина была невысокого роста, пухлощекая в мать, крепкая телом, - обыкновенная девка, каких красавицами не называли.
«Не кривая, не рябая и то ладно», - подумал он. «Стерпится, слюбится! - говорили старики. Будь по-ихнему», - решил жених.
После венчания в станичной Христорождественской церкви невеста ехала в повозке со своими близкими подругами, матерью и свахой, которые ее закрывали полотенцем от дурного взгляда. За их повозкой ехал жених в окружении казаков-вершников, и один из них держал на длинном шесте вместо знамени, полосатую юбку, символизирующую, что променял он их товарищество на жену. Под веселые возгласы и приветствия станичников свадебный поезд подъехал к широким воротам Лапаевского подворья.
Неожиданно сквозь толпу прорвалась на взмыленной лошаденке верховая девушка в национальной татарской одежде. Несмотря на стужу, она была без головного убора и ее многочисленные косички шевелились, словно змейки, готовые беспощадно жалить обидчиков.
Со всего размаха, сколько было сил, хлестанула коня, запряжённого в повозку с невестой, тот от неожиданности всхрапнул, встал на дыбы и стал пятиться назад от ворот. В толпе ахнула и стали осенять себя крестом. Дурной знак для молодых, когда перед воротами жениха конь на дыбы встает, счастья в этой семье не будет, пошел ропот. Тем временем, пока оцепеневшие посельщики крестились и охали, наездница подъехала к жениху, кинула нагайку ему в лицо и закричала: «Шайтан! Ты на мне обещал жениться, я столько лет тебя ждала, скольких женихов от себя отвадила, ата перечила. А ты...? Шайтан!», - вновь выругалась она, и дернув за поводья, повернула лошадь на дорогу в сторону Кочкаря.
Ефим, ошалевший от столь стремительного наезда татарской всадницы, встал во весь рост в повозке, и тут же вспомнил ее имя
- Кызымка! Гульсина! - выдохнул он, глядя ей вслед. - Какая стала!
Из той девочки, с которой они принимали жеребенка на покосе, перед его уходом на строевую службу, выросла настоящая восточная красавица, какую он увидел в ней еще в то время. Что обещал на ней жениться, всерьез не принимал, да и подзабыл про тот уговор между ними. Да как она узнала про его возвращение и свадьбу? Для Ефима это так и осталось тайной. С того дня, сколько ни пытался ее увидеть, так и не пришлось. А ее глаза, полные гнева, преследуют его до сих пор.
До германской войны нажили они с женой двух погодков казачат. Но, как говорила Дарья, что без сердца жила с мужем, так и он без сердца жил со своей Ариной.
При объявлении мобилизации он, как казак первого разряда строевой части, выехал в действующую армию. Домой в родную Нижнеувельскую станицу прибыл в июле 1918 года. К своему удивлению жена встретила его с тремя мальцами, два из которых были его, а вот самый младший, нажит был в его отсутствие. Возможно, Ефим простил бы этот бабий грех, четыре года, долгий срок, не выдержала женка без мужеской ласки. Стерпелось бы, если бы не узнал, что отцом байстрюка стал его средний брат Митька. Избил его в кровь, а сам, не заходя в дом, не слушая уговоров матушки с отцом, ушел на постой к другу фронтовику Спиридонову Владимиру на Волковский выселок. Душа болела за детишек, но нужно было некоторое время, чтобы остыть и подумать, как жить дальше. Но не пришлось. Через две недели его пребывания на выселках обоих фронтовиков по указу атамана Оренбургского войска Дутова мобилизовали в колчаковскую армию.
До самого рассвета просидел Ефим на пороге малухи, вспомнив свою неудавшуюся семейную жизнь, татарочку Гульсину и вздыбившегося коня перед воротами своего дома. Видно, правильно говорили, что счастью при этой примете не бывать. Только с сердцем суженую нужно выбирать.
Не сегодня он по-другому взглянул на Дарьюшку и сердце запалилось, но виду не подавал, силой задавливал свое чувство к ней. Товарищи посмеивались над ним, с завистью намекая на то, что, мол, повезло тебе с хозяйкой, и выходила, и обогрела. Ефим отшучивался, как мог, отвергая эти намеки, но на них не сердился.
«Да, видно не судьба мне счастье обрести с женщиной, которую впервые полюбил всем сердцем, ухожу сегодня. Если Господь сведет с ней еще раз, не упущу свое счастье. А там, что будет, то и будет», - вздохнул он.