Глава 4

Стук в дверь малухи разом прервал раздумья казаков, и они все обернулись на вход. В проеме с корзиной стояла хозяйка подворья, спасительница Ефима, женщина лет тридцати и вопросительно смотрела на постояльца и его товарищей.

- Входи, Дарья Петровна, входи голубушка, - развел руки, приглашая ее к столу, обрадованный урядник.

Не столь он был рад ее приходу, сколько тому, что тяжелый разговор, благодаря ей, меж казаков закончен.

- Вот, узнала, что завтрево уходите, решилась зайтить, угостить вас скоромным. Великий пост ведь ныне, много не готовим. Грех! - закрасневшись под взглядами казаков, суетливо стала доставать из корзины и ставить на стол чашу с квашеной капустой, обильно политой подсолнечным маслом, огурцы, моченые яблоки, соленый кавунок, обернутый рушником чугунок с картохой, с коричневым отливом хлебный каравай.

- Рыбу ныне, в энтот день можно исть, - смутившись окончательно, вдруг, дрогнувшим голосом сказала она и со дна корзины подняла вязку золотистых копчёных лещей.

- А еще, вот, - и к великому мужскому удовольствию из-за передника достала литровую бутылку настоящей казенки. - Для мужа своего берегла, да как сообщили мне, что еще в пятнадцатом году он сгинул, ныне пять лет ровно прошло, все слезы выплакала ожидаючи, да видно напрасно. Покоятся где-то его косточки в чужой земле. А случится чудо, что вернется, есть чем его порадовать, деток сберегла.

- А казенки еще найдем, - виновато улыбнулась казачка и смахнула набежавшую слезу. - Не обессудьте, господа казаки, от вдовы попотчеваться. Чем богата, тем и рада вас угостить.

- Благодарствуем, Дарья Петровна, за хлеб соль. Ты и с нас не взыщи, прости ради Бога, что доставили тебе неудобства. Уходим завтра, вот сидим, думаем, как быть, а все думки о близких, что на Родине-Урале остались. Не откажи нам, подсаживайся к столу, скажи доброе слово в дорогу, - обратился к хозяйке Ефим.

Казаки опустошили литровую бутылку водки махом, а хмель не приходил. Снарядили Алексея Баландина еще за одной. Ожидаясь его, крутили в крепких ладонях глинные стопки, а разговор как-то не настраивался. Каждый думал о своем.

- И почто эти войны случаются? Зачем людям убивать друг друга? Разве нельзя миром споры решать? Зачем мужиков жизни лишать, детей сиротить, - решилась прервать молчание Дарья. - Так и земля обезлюдит. Пашня без обхождения останется, да и бабы рожать перестанут. Кругом урон да беда от этой войны. Тепереча еще озлобились русские люди друг на друга, брат на брата, сын на отца. От чего мне горе такое, вдовой оставаться? С кого ответ-то спросить? Скажите мне казаки. Вы оружны, который год воюете. Почто так произошло?

Казаки затеребили свои бороды, закрутили усы, ответить вдове никто не смел. Не из того, что ответов не было, а от того, что у каждого свой ответ был. Спорили о том не один раз, а к единому ответу так и не пришли. Все рухнуло в одночасье: вера в Бога, Царя и Отечество. Почему богоотступники верх берут? Почему царя Николашку с престола скинули, почему вместо его другого не посадили? Теперь судьбинушка и Отечества их лишает. Где ты, Бог, сегодня? За что наказание?

Старший Колбин хлопнул рукой по столешнице и обратился к Спиридонову Владимиру:

- Вот что, братка Владимир Петрович, ты у нас знатный песенник, давай-ка затяни нашу уральскую, а мы тебя поддержим. Дарья Петровна послушает, какие наши песни поют в Нижнеувельской станице.

Спиридонов на миг задумался, припоминая с какой песню начать, затем встряхнув кудрявой шевелюрой приятным баритоном затянул:

Последний нонешний денечек,

Да, денечек, гуляю с вами я, друзья,

А завтра рано чуть светочек, чуть светочек

Заплачет вся моя семья.

Заплачут братья, мои сестры, мои сестры,

Заплачут мои мать, отец родной.

Еще заплачет, дорогая, дорогая,

С которой три года я гулял.

И вдруг коляска подскочила, подскочила

К моему парадному крыльцу.

С коляски голос раздается -

Готовься сына на войну.

Грустная песня казака пронзала души слушателей, возвращая их к тому дню, когда пришлось им покинуть родные дома, простившись со своими близкими. В припевах он делал надрыв в голосе, так, что слезы накатывались на их небритые щеки.

Песенник завел, не делая паузы следующую песню, вновь возвращая своих товарищей к тому памятному дню:

Конь боевой с походным вьюном

 В ограде храма громко ржет.

С иконой мать, жена с младенцем,

Стоит и тихо слезы льет.

Казаки подхватили последний куплет:

Казак в седло садится,

Вокруг друзья, родня, семья.

Он говорит: «За меня молитесь

Вернусь домой с победой я».

- Петрович, хватит сердце рвать и душу жечь, давай нашу любимую, что в праздники играем, - обратился к певцу Ефим. - Пчелку златую!

Пчелка златая

Что же ты жужжишь, жужжишь….

Сходу перестроился Спиридонов, замотал головой, придал голосу нарочитой веселости и затопал в такт ногой.

Жаль, жаль, жалко мне,

Что же ты жужжишь?

Пели казаки припев, притопывая коваными сапогами.

Младший Колбин не выдержал и, как в прошлом, на п-селковых вечерках, вскочил из-за стола и пустился в пляс, яростно выделывал коленца, выбивая пыль из земляного пола малухи. Распалившись от громкого пения, вскрикивал на повторе в припевах, рубил правой рукой, словно шашкой.

- Что же ты жужжишь, жужжишь!

В этой пляске и веселой песне казаков было столько ярости и одновременно столько безысходной тоски, словно они предстали перед своими родными и стоя на коленях, молили их о своем прощении.

Прежде чем разойтись, спели для всех казаков любимую песню «Скакал казак через долину». Пели проникновенно, обращая свои взгляды на Дарью, выглядывая в ней родные черты своих казачек.

- Шабаш, браты! Утомили мы хозяйку. Пора и нам честь знать, сидоры в дорогу собрать, коней обиходить, - скомандовал землякам старший Колбин.

Каждый из казаков трижды расцеловал казачку и был перекрещен ею в дальнею дорогу.

- Не поминай лихом Дарья Петровна нас, уральских казаков! Даст Бог, еще свидимся, - сказал на прощание песенник Спиридонов.

- Свидимся, свидимся, пусть вас Бог убережет, - утирая слезы, ответствовала хозяйка