Глава 3

Ефим не стал их слушать, сплюнул на пыльную землю станичного плаца и решительно зашагал к своему временному жилью, куда его определили квартирмейстеры три месяца назад. Саманная мазанка - малуха, - была небольшая, но с очагом, поэтому зиму он пережил в тепле, в отличие от других, которых расположили в старых общественных конюшнях.

Повезло ему оттого, что поместили его там умирать. В одном из боев под Акмолинском он был ранен в ногу. При переходе в Семиречье обморозил ее до синевы, думали антонов огонь возьмется, конец ноге. Да и жизнь на волоске подвисла. Их командир Нижнеувельской сотни, Алексей Смирных, не выдержал мук при ранении, застрелился. Если бы Ефим в памяти был, возможно, так же поступил бы. Но был он в полном небытии, поэтому выдержал все трудности перевозки, не бросили его земляки. В полевых условиях ногу отнять не решились, а когда прибыли в Лепсинскую станицу, заражение было таким, что посчитали безнадежным. Определили его на попечение вдовой казачки, без надежды на выздоровление. Но она сотворила чудо, примочками, целебными отварами по известным только ей рецептам, с молитвами Господу Богу вытащила его с того света. Некоторая хромота осталась, но нога была сохранена, и теперь урядник считал себя вполне здоровым и пригодным к строю. За что он был безмерно благодарен своей хозяйке, но не знал, как ее отблагодарить, за душой не было ни гроша, ни какой-либо ценной вещи. В отличие от некоторых казаков, хабаром он брезговал, так как в основном добывался он грабежом местного населения в местах прошлых боев при отступлении.

Перешагнув порог мазанки, Ефим, как был, в обмундировании, лишь скинув шашку, упал на лежанку. Не спеша скрутил цигарку с махрой и закурил. Сизый дым заклубился под потолком, постепенно наполняя все пространство небольшого помещения. Слова атамана о переходе в Китай были ожидаемы. Натиск красных в Семиречье на деморализованные, обескровленные и плохо вооруженные остатки войск Колчака и атамана Анненкова с каждым днем все усиливался. Прорваться с боями в Крым к Врангелю или на Восток, через киргизские степи и сибирскую тайгу, не было сил. Кроме того, стало известно, что Колчак расстрелян большевиками, и чья власть ныне там, не известно. Один выход - выйти в Китай, куда красные точно не сунутся, а там, возможно, беспрепятственно пробраться в Крым и продолжить воевать с большаками.

Так задумали наши генералы - размышлял урядник. - Хочется все бросить и вернуться домой в родную Увельку. Больше года не видел своих родных и сколько еще придется быть на чужбине? По известиям, которые невесть как доходили к землякам из родных станиц, лютуют там большаки, заарестовывают всех, кто был с Дутовым и Колчаком, кого и к стенке ставят. Опустели станицы, кто сгиб в этой бойне, а кто жив остался, в бега подались. Нет хода домой. Нет!»

Искуренная цигарка обожгла пальцы, Ефим затушил ее в жесткой ладони, сдунул пепел на земляной пол и завернул новую. Глубоко затянулся, но ни горечи табака, ни его вкуса не почувствовал. Голова разрывалась от думы и чем больше он прикидывал разные варианты, как быть, тем больше убеждался в безысходности своего положения.

Остаться здесь и затаиться тоже не вариант. Семиреченские казаки были не особо довольны их появлением. Был случай, вырезали всю семью из Краснинской станицы. Не они, так красные жизни лишат. Чужаки мы здесь! Надо идти в Китай, а там как Бог положит, если живы будем – решил он.

За стенкой малухи послышались шаги и покашливание кума Ивана Евграфовича. Ефим ждал его. Разговор должен быть серьезным, и без дельного совета старшего станичника окончательного решения не принять.

Колбину Ивану Евграфовичу, казаку с хутора Гагаринского, было 43 года. Прошел японскую войну, на германскую не попал по возрасту, вышел из запасного разряда. Больших наград и чинов не выслужил, но пользовался особым расположением среди своих младших товарищей. Ростом был среднего, коренастый, с окладистой бородой. По характеру спокойный, немногословный. Если говорил, то степенно, слова его были вескими, убедительными, с которыми трудно не согласиться. Как многие казаки, попал он на эту войну по своей воле, в силу сложившихся обстоятельств и по настоянию своей жены.

Было у него два сына, близнецы Степан и Михаил. В конце 17 года вышло им из подготовительного разряда перейти в строевой и выехать на германский фронт. В первом же бою один из близнюков словил пулю. Брат схоронил его в чужой земле Восточной Пруссии. Домой прибыл в марте 18 года, привез папаху брата в родительский дом и, упав на колени, подал ее в руки матери. Матушка, охнув, обхватила папаху двумя руками, прижала к лицу и, лишившись чувств, рухнула на пол. Муж и сын подняли ее и положили на кровать. Безмолвно пролежала она в обнимку с папахой двое суток, вдыхая оставшийся запах погибшего сына, омывая ее мех своими слезами. На третьи сутки встала, положила папаху на божницу, за иконы, оттуда же достала узелок, бережно развернула его. В нем она хранила волосы близнецов, стриженных в годовалом возрасте и, по старому казачьему обычаю, переданных матери на хранение до самой смерти. Когда казак умирал, то этот клочок клали в гроб, но если он погибал вдали от родных мест, то сжигали. Омыв пряди волос сына слезами, в присутствии близких сожгла их и стала каждодневно молиться по несколько часов, вымаливая у Бога долгой жизни оставшемуся единственному сыну Степану.

Когда в Нижнеувельской станице новая власть стала притеснять казаков-фронтовиков, понуждая их вступать в свои отряды и идти против своих братьев, не принявших эту власть, Степан, боясь быть насильно мобилизованным, с товарищами-фронтовиками задумал бежать к атаману Оренбургского казачьего войска Дутову, восставшему против Советов.

Накануне Дня Святого Георгия Победоносца 23 апреля станица, по старой традиции, готовилась к празднику, но случилось то, что стало поворотным событием в жизни станичников - пролилась первая кровь. Красногвардейцы расстреляли станичного атамана и еще трех казаков.

В мае Нижнеувельскую освободили от большевиков восставшие казаки, и расстреляли уже двоих сторонников новой власти. Молодой казак Колбин решил, что время пришло, и вступил в отряд повстанцев полковника Половникова, собиравшего по приказу атамана отряд по станицам Троицкого отдела для борьбы с новой властью.

Во время сборов сына Авдотья Матвеевна, перекрестившись на иконы, прикоснулась к папахе павшего на германской войне Михаила, неожиданно для всех, бросила туго набитый сидр, только что собранный собственноручно в дорогу, на пол и обратилась к мужу и сыну:

- Вот что я решила, Иван Евграфович! - раскачиваясь из стороны в сторону всем своим дородным станом, отчетливо, рубя каждое слово, заявила она. - Единственную свою кровиночку на новую войну не пущу!

Отец и сын замерли от неожиданности, дело-то было уже решенное.

- Не пущу! - вновь решительно сказала она. - Не пущу одного. Ты, отец, собирайся, пойдешь с ним и сбережешь мне его. Домой вернешь живым и здоровым, - отрезала казачка.

Так казаки Колбины с хутора Гагаринского почти два года вместе с нижнеувельскими станичниками с боями прошли весь путь до скорбного сегодняшнего дня.

Широко, с размахом открылась скрипучая в петлях дверь в малуху. Сквозняком вскружив табачное облако под низким потолком, вошли земляки-станичники, отец и сын Колбины, Андрейка Малов, Баландин Алексей с Нижнеувельского поселка, как и Ефим, и Спиридонов Владимир с Волкоского выселка.

- Ну и напустил ты дыму кум, - поперхнувшись прокуренным воздухом в помещении, прокашливаясь, с хрипом проговорил Иван Евграфович и замахал руками перед собой, пробираясь в сизом облаке к окошку отворить форточку. Дверь оставили приоткрытой для проветривания, и лишь только чуть посвежело, все полезли в свои кисеты, чтобы засмолить по цигарке.

- Да погодите вы черти, итак еле продышались, а вы опять дымом мозги замутить хотите! Они и так сегодня от дум мутные! - прорычал старший Колбин. Казаки замяли кисеты в руках, но закуривать не стали.

- Ну, что ты задумал, Ефим, ты у нас в звании, мы у тебя под началом, что скажешь? Твое слово первое! - обратился Колбин к уряднику.

- Ты, Иван Евграфович, слышал, что сказал на плацу атаман? Даже он не посмел приказать казакам строем следовать за кордон. Так и я не смею. Здесь воля каждого, кто как решится. То ли за кордон, то ли здесь остаться, то ли на Родину податься. На мой ум, нет нам места ни здесь, ни дома. Не большаки к стенке поставят, так анненские бандюги порешат. Хрен редьки не слаще! Я решил идти с атаманом, а там, как Бог даст, - высказался Ефим и, несмотря на запрет кума, быстро свернул цигарку и закурил.

Глядя на него, закурили и другие. После глубокой затяжки Ефим продолжил:

- А сам-то что удумал, кум? Ты у нас самый старший, твое слово от жизни должно быть мудрым, говори, не томи.

- Эх, дорогой ты мой кум, Ефим Демьянович! Крестный я детишкам брата твоего, годка моего Ильи. Ты мне как брат младший. Душа в душу мы жили семьями много лет. Для нас с сыном нет роднее тебя здесь. И вы мне все как братья, - обернулся он к другим казакам, - сколько прошли вместе, как только живы остались. То ли Бог помогал, то ли оттого, что спина к спине держались.

Взял руку Ефима и плотно приложил его ладонь к своей груди:

- Слышишь, как оно стучит, выпрыгнуть готово от боли за дом свой, за женку мою, Авдотью Матвеевну. Поверишь, глаза закрою, как дух не только ее чую, но и запахи от печи и чистого свеже выскобленного пола. Истосковался я, видно стар стал, чтобы скитаться на чужбине.

Кулаком смахнул со щеки набежавшую слезу, оправил полуседую бороду, рубанул рукой и продолжил:

- Мы тут с сыном, пока шли, спорили, что лучше будет, то ли домой податься, то ли за кордоном схорониться? Он воевать рвется, а мне, по матушкиному наказу, возврата домой нет. Так что, братья станичники, давайте все обкумекаем и решим, куда нам двигать, на Родину к домам своим вертаться, или за кордон, а может схорониться где на время, пока не утихнут тяги между большаками и белыми. По мне, так к дому надо востриться, но только всем, вместях.

- Правильно ты говоришь, Иван Евграфович, - поддержали его Баландин со Спиридоновым, - нужно продумать, как домой вертаться. За кордоном мы чужие и возврата в родные земли навряд ли добьемся. А здесь еще русская земля, и сговориться с местными казаками еще можно, не все под Анненковым ходят, поди, договоримся. Ну что большаки? Упадем в ноги, поди, не звери, простят. Хозяйство дома в раззоре, бабы с детишками бедствуют. Как ни крути, а думки только о доме. Что нам труса держать? Не след! Как своим женкам с детками, старикам и сродникам в глаза глядеть будем, бросивши их в утеху новой власти?

- Дядька Ефим, мне знаешь, как домой надо! Маманя там у меня хворая, жива ли? Один я у нее. Никак не могу за кордон, домой надо! - навзрыд запричитал Андрюшка Малов.

Ефим и Степан молчали, ждали, когда выскажутся казаки. У урядника лишь желваки ходили под заросшими несколько дней небритой щетиной щеками. После того, как Андрюшка окончательно взвыл в голос, растирая слезы рукавом гимнастерки, все умолкли. Никто не стал утешать его, у всех души плакали навзрыд.

- Эх-х братцы! - качнулся Ефим и достал из-под подушки газету. - Вот, читайте, что прописано в ней. Читай, Степан, глаз у тебя молодой, вострый, так чтобы слышали все. Нашел я ее тут в малухе, хотел на закрутки пустить, да придержал, чтобы вам показать. Ранее не хотел пугать о том, что там прописано, теперь думаю самое время.

Степан развернул газету и, громко чеканя каждое слово, озвучил ее название: «Лепсинский вестник», дата выпуска 18 марта 1919 года.

- Ты вот что читай, - не выдержал Ефим и ткнул в разворот в статью, озаглавленную выделенным крупным шрифтом:

«Смерть казакам».

«24 января 1919 года состоялось Оргбюро ЦК РКП(б), после обсуждения 6-го пункта повестки дня - «Циркулярного письма ЦК об отношении к казакам» принял секретную директиву «Ко всем ответственным товарищам, работающим в казачьих районах»:

1. Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью. К среднему казачеству необходимо применять все те меры, которые дают гарантию от каких-либо выступлений против Советской власти.

2. Конфисковать хлеб и заставить ссыпать все излишки в указанные пункты, это относится как к хлебу, так ко всем другим сельскохозяйственным продуктам.

3. Принять все меры по оказанию помощи переселяющейся пришлой бедноте, организуя переселение, где это возможно.

4. Уравнять пришлых иногородних к казакам в земельном и во всех других отношениях.

5. Провести полное разоружение, расстреливая каждого, у кого будет обнаружено оружие после срока сдачи.

6. Выдавать оружие только надежным элементам из иногородних.

7. Вооруженные отряды оставлять в казачьих станицах до установления полного порядка.

8. Всем комиссарам, назначенным в те или иные казачьи поселения, предлагается проявить максимальную твердость и неуклонно проводить настоящее указания.

ЦК постановляет провести через соответствующие советские учреждения обязательство Наркомзему разработать в спешном порядке фактические меры по массовому переселению на казачьи земли.

Центральный Комитет РКП(б)»

- Ну, что на это скажете, господа казаки? Слышали же, как большаки с комиссарами исполняют наказ своих кровопивцев-главарей. До крови вырезают станицы, топят наших братьев в реках живьем. Каленым железом выжигают казачество, искореняя под корень наше сословие. Нет нам пути домой! - отрезал решительно урядник.

- А как же наши семейные, женки, дети, отцы с матерями? Как же они без нас сдюжат в этом кровавом месиве? - спросил Алексей Баландин. - Их терзать будут, а мы за кордоном схоронимся? Это что ж, никакой силы нет на этих краснюков-упырей

- Свою кровь на наших шашках они нам не простят. Появись мы там сейчас, порешат вместе с семейными, а так, покуда неразбериха, кто в белых, кто в красных, может и не тронут наших сродников. Не должно же так оставаться, казаков на Руси много, как и мы с вами не согласных с большаками, будем биться с ними, покуда в их собственной крови не утопим и не вернемся в свои дворы на Родину. А пока уходить надобно, как сказал атаман - передохнуть и собраться с силами, война еще не закончилась, - вновь высказался Ефим.

- На что же жить-то будем, коли земли наши отберут и отдадут мужикам? Вот Никольские обрадовались. Они давно намеревались залезть на наши покосы и пашни, - вспомнил младший Колбин о соседней деревне с Кичигинским поселком, издавна намеревающейся прихватить земли за станичной межой, что неоднократно заканчивалось кровавыми драками между казаков и мужиками.

- С голоду все передохнем без земли, - вновь запричитал Андрюха Малов.

То ли страх, то ли ярость овладела казаками после чтения газеты. Некоторое время они молчали, прожигаемые болью за своих родных, оставшихся в Нижнеувельской станице без опоры мужей. От безысходности перекатывались у них желваки за щеками. От нахлынувшей злости пропахшие порохом и табаком, набитые рукоятью шашки, их мозолистые руки до синих жгутов жил сжались в кулаки.

- Рубить краснопузых надо, в мелкую крошку рубить! - зарычал Степан. Он размахнулся, словно шашка была в его крепкой руке, и со всей силы кулаком саданул по столу, так, что столешница скрипнула и треснула по всей длине. - В Крым надо пробираться, там еще осталась законная власть и продолжает бить комиссаров. Всем известно, генерал Бакич собирает добровольцев, и я дал согласие о вступлении в его отряд. Только так мы можем вернуться домой, обрушив в кровь всю эту красную нечисть.

Казаки склонили головы, соглашаясь с молодым Колбиным. Как из Китая переправиться в Крым, они не представляли, но делать ничего не оставалось, как положиться на волю генералов.

- А я решил вертаться до дому, - выдавил из себя Алексей Баландин. - Свинья не съест, Бог не выдаст. Авось не тронут большаки.

- Сам решил. Бог тебе в помощь, отговаривать не буду, но, думаю, напрасно так решил. Беда будет. Не верю я красным, - сказал Ефим. - Но, коли доберешься до станицы, расскажи о нас нашим, пусть ждут. Вернемся мы, обязательно вернемся, - хлопнул его по плечу урядник.