С. Иванов.
МАТРЕНИНА МОЛИТВА
Движок полуторки натужно подвывал на небольших заледенелых подъемах, встречавшихся на пути ложбин и овражков. Хлопал на ветру оторванный лоскут брезента – обшивки кабины, результат предыдущего обстрела, когда осколком снаряда полоснуло по крыше.
Если бы чуть ниже прошел, голову бы точно срезало – подумал он, взглянув в дыру над собой и на раздражающий его кусок трепыхавшейся брезентухи – живой доеду, зашью. Хотя, - черт его знает! Сегодня фрицевские самолеты, что-то остервенели. Через каждые семь минут подлетают и начинают утюжить колону своим свинцовым утюгом. Сволочи!
Тяжелые ящики с боеприпасами, плотно уложенные в кузове, глухо стучали о деревянное днище, подпрыгивая на дорожных ухабах.
Плохо будет, если прямое попадание в кузов. Ничего уже не будет, ни меня, ни машины! Что об этом думать. Вот черт! Как об этом не думать? Нет, себя не жалко, ребят своих, что оставил в деревне на руках Матренушки жалко. Хреново им будет! Знаю, сам сиротой рос. Хлебнул по полной этой сиротской доли. Да и бабу свою жалко! Молоденькая совсем. Пятнадцать лет ей было, когда в жены брал. Не от хорошей жизни в замуж пошла, отца раскулачили, сослали на заводы, мать одна с малыми детьми на руках, хозяйство разорили, голодали. А он, как в первый раз ее увидел, так сразу запала она ему в душу. Стоит у ворот своего дома, роста небольшого, в овчинном полушубке, в белых валенках, в белом полушалке, на смуглом лице, глаза большие, с удивлением смотрит на него, пьяного с гармошкой на плече и молчит. Гулял тогда шибко по деревне, дня трезвого не видел. А увидел ее, вмиг протрезвел. В глазах Матрениных, словно в небе голубом, враз себя разглядел и детей наших еще не родившихся. Медлить не стал. На второй день заслал сватов. На семь лет был старше ее, но мать перечить не стала, отдала, выживать то надо было. Не сразу она оттаяла к нему, но стерпелось, слюбилось, со временем. Теперь уж трое ребятишек народилось. Тяжело ей будет.
Снял шапку и изнанкой растер запотевшее с жесткой щетиной лицо. Вновь натянул ее на голову и почувствовал всю мокроту затылком, а пот вновь обильно застилал глаза, хоть опять утирайся.
Февраль на дворе, морозец небольшой, не то, что у нас на Урале в это время. От мороза треск в рубленных деревянных домах, да и на деревьях в зимнем лесу кору рвет от стужи. А дома возле печи тепло!
Потянулся всем телом до хруста в позвоночнике от приятных воспоминаний, на миг представив свой теплый пятистенок и жену с ребятишками возле большой теплой печи.
Да и лес здесь так себе перелесок, не спрячешься. Эх! Не спрячешься! Вот они, по времени, гады!
Из дымки облаков вынырнула пара Юнкерсов. Летели, словно в пристяжку – цугом. Сделали боевой разворот в сторону колоны и понеслись навстречу к ней, рассыпая по ходу черные семечки бомб, норовя попасть по груженым машинам. Вздыбились первые фонтаны взрывов, черные со снегом комьев земли, сопровождаемые шовными росчерками от пулеметного огня.
- Ну, что, потанцуем! – прокричал он в ветровое стекло, словно его могли услышать летчики в своих кабинах, прильнувшие к прицелам, старательно выцеливая его машину и следующих за ним товарищей.
- Потанцуем и спляшем, в гробу вашу мать фашистскую! – яростно, брызгая слюной, завернул он всю их родню до седьмого колена во главе с фюрером, четырехэтажным матом.
Страх остался, но, как часто, бывало, в таких случаях, пришел и азарт.
- Кто кого? Этот фашист или я, выйдет победителем в этой смертельной схватке? Не первый год на войне, прорвемся! - орал он падающему в пике самолету врага.
Резко нажал на газ, стараясь, как можно быстрее разогнать машину, выжимая до предела ее возможности. Визжало сцепление, гудела коробка передач, передавая максимальное усиление на колеса, двигая тяжелый автомобиль по разбитой дороге.
- Терпи, терпи дружок, еще не много, еще чуть-чуть! – шептал он, вцепившись в баранку, сливаясь в одно целое со всей этой движущейся массой взрывоопасного железа.
В какой-то миг, перестал слышать скрежет своей машины и громыхание ящиков со снарядами в кузове. Видел только заходящий на него самолет, готовый превратить его в пепел, комья земли, в ничто.
- Ну, давай родная, давай! – продолжал уговаривать он свою полуторку.
Теперь ему казалось, что слышит отчетливо только один вой этого стервятника, ощерившегося пушками и пулеметами. Мог даже различить в кабине лицо летчика – убийцы, его взгляд, нацеленный на свою жертву.
- Вперед! – заорал он себе и машине, что есть силы, стал давить на педаль газа, до упора вдавливая ее в пол кабины.
Полуторка мчалась по колее дороги, взлетала на кочках и опускалась, глухо ухая от запредельного перенапряжения.
Секунды они неслись навстречу друг другу. Один на машине по земле, другой падал с неба в самолете. В одно мгновение встретились взглядами. От ненависти вспухли глаза. Фашист дрогнул, нажал на гашетку чуть позже, чем нужно было. Взрывы снарядов вздыбились за машиной.
- Ну, что взял! Морда фашистская! Взял! На вот выкуси! – стучал он по рулевому колесу и грозил кулаком, в сторону взмывающего вверх самолета с крестом.
Матрена охнула, тяжелый навильник с охапкой сена, поднятый над головой, выпал из ее рук под ноги, заворошив трухой лицо и плечи. Подломились ноги в коленях, и она присела на припорошённый сеном земляной пол сарая, рванув телогрейку на груди, так, что отлетели пуговицы, запустила ладонь под кофту, унимая вдруг забившееся в тревоге сердце. Слезы непроизвольно покатились по щекам. Сжимающаяся боль в груди распространялась на все тело и требовала выхода наружу. Не сдерживая себя, она завыла протяжным бабьим воем. Стянула с головы платок, и словно затыкая себе рот, уткнулась в него всем лицом. Все ее маленькое, худенькое, хрупко скроенное тело, затряслось в рыданиях.
- У-у-у, Господи! Да, когда же это закончится? Эта проклятущая война! Сил уж нет, все жилы вытянула – причитала она, раскачиваясь всем телом, теребя мокрый от слез и соплей платок, то отнимая его от лица, то вновь к нему прижимаясь.
Вскинула руки и взглянула на свои маленькие ладони. От каждодневной работы на морозе они были красными, жесткими, шершавыми, покрытые сплошной костяной мозолью. Взбросила их вниз, не до того теперь. Жжет, что-то под сердцем, рвет все тело со всей душой.
- Неужто, с Асташей, что случилось? – неведомым образом для многих, но ведомое только очень близким людям, почувствовала она смертельную опасность для своего мужа.
- «Господи! Исусе Христе, сыне Божий, спаси и помилуй нас!» * Спаси и сохрани его нам с ребятишками, верни домой живым и здоровым! - Отбросила в сторону мокрый платок и начала яростно креститься, проговаривая, как молитву одни и те же слова – Господи! Спаси и сохрани его нам с ребятишками. Верни домой живым и здоровым! Господи! Спаси и сохрани!
Других больших молитв она не знала, но слышала от стариков, что эта самая сильная.
Через щель в крыше сеновала пробился солнечный луч, осветил ее в полумраке сарая и будто бы, подхватив эти простые слова, вознес их к Нему, ее молитву о муже.
Краем глаза, взглянув через оконце кабины за спиной, с чудом уцелевшим стеклом, увидел развороченные, горящие от взрывов останки машин, шедших за ним в одной колоне.
- Не дошли братцы! – сжал до скрежетной боли зубы и не отрывая рук от прыгающей баранки, о рукав ватника вытер потное лицо с просочившейся слезой на щеке.
- Мы еще повоюем, нас просто так не возьмёшь! – вновь он заорал в ветровое стекло. Скосившись в зеркало, заметил, что самолет фашиста, сделал боевой разворот и устремился за его машиной.
- Задело гада, за предыдущий промах, ничего, есть у нас на это, своя хитрость, – и вновь он со всей силы вдавил педаль газа в пол, до полного одеревенения ноги.
Сливаясь в одно целое с машиной не только телесно, но и всей душой, мыслями, волей, жаждущей только одного – жизни! Себе и ей.
От напряжения в голове, что щелкнуло, сверкнуло пронзительно – яркой молнией в глазах, и он на мгновение потерял ощущение происходящего. Увидел, словно с высоты птичьего полета свою небольшую деревеньку, затерявшуюся в зелени лугов и лесов, искрящиеся хрустальной чистотой воды родников и речек. Дорожку к своему дому, во дворе которого стоят его родные: жена Матрена, сын Николай, дочери Тамара и Машенька. Девчушки вцепились в мамкину юбку, а Коля уже ростом с мать, совсем большой сделался – хозяин! Не без удовольствия отметил он перемену в сыне. А его Матренушка в цветастом сарафане, такая хорошая, родная, так хочется обнять их всех, вдохнуть их хлебно–молочный с мятой запах, помять в руках пухлые мордашки дочурок.
- До чего же я их всех люблю! – никогда таких слов не говорил им, как-то стеснялся, дурак! с укоризной подумал он о себе.
Они стояли, запрокинув головы к небу, рассматривая, что – то там, показывая вскинутыми руками и тревожно переговаривались.
Очнулся от нарастающего воя, падающего на него с тыла самолета противника.
- Стоп машина! - в голос скомандовал он себе и резко нажал на тормоза, навалившись всем телом, приставая с сиденья.
Двигатель заскрежетал и заглох. Автомобиль протащился юзом с десяток метров и застыл на месте. Из -под колес валил дым, распространяя острую вонь жженых тормозных колодок.
Взрывы от снарядов разорвали дорогу, перед автомобилем, щёлкнув осколками по капоту.
- Ну, что сволочь! Опять мимо! – Устало смахивая пот с лица, успокаивая от напряжения дрожащие тело, уже не громко проговорил он, провожая взглядом фашиста.
- Мама, Мама, что с тобой? – скатилась с сеновала восьмилетняя дочь Тамара, принимавшая на верху сено, подаваемое матерью.
Обняла ее за плечи, прижалась к мокрому лицу, не получив ответа, не понимая, что случилось, тоже завыла. Старший брат Коля, таскавший с улицы сено, увидев, стоящими на коленях, плачущих мать и сестру, застыл на месте и с тревогой, уставился в лицо Матрены. Нахлынувшее чувство надвигающейся страшной опасности для его родных забилось комом в горле, учащённо застучало сердце.
Так плакать мама могла, только по одному поводу – похоронке на отца - подумал он, все больше и больше пугаясь.
Много их пришло в деревню. Он видел, как их вручали женам и матерям погибших на этой войне. Видел, как получив страшную бумажку, они катались по земле, безутешно воя и проклиная за гибель своих близких ненавистных врагов, оставивших их вдовами и сиротами навсегда.
- Мама, неужто тятя? – он не мог продавить, через одеревеневшие горло и язык слово «похоронка».
Она открыла глаза, услышав напуганный голос сына. Поняла, что он хотел спросить, но не мог произнести вслух. Утирая слезы с лица, схватила его за руку и покрывая поцелуями быстро заговорила:
- Нет сыночка, нет! Наш тятя не погибнет! Вот он обязательно вернется к нам живым и здоровым! Его не могут убить, потому что, уже убивали! Помнишь! Как он приходил домой после ранения. Он тогда выжил, и теперь будет жить, потому что мы у него есть!»
Говорила сыну, успокаивая его тревогу, успокаивалась и сама, все больше и больше убеждаясь, в том, то, что она говорит, так и будет.
- Боженька нам поможет, а мы ему будем молиться. – произнесла она, вставая с колен и отрывая от себя хнычущую Тамару.
Неожиданно в открытом проеме сарая появилась бабка – нянька, держащая на руках маленькую Маняшку. Бабка была глухонемая, не могла слышать, что произошло до ее появления, но увидев мокрые от слез лица, вопросительно взглянула на губы Матрены.
- Все, все хорошо бабушка, давай дочку, кормить буду – достала набухшую от молока грудь и сунула ее в ищущий губами ротик малышки.
Та прильнула к соску и, помогая себе ручонкой, стала сосредоточенно чмокать. Все, окончательно успокоившись, смотрели на нее и улыбались, как она забавно косила глазами на них, словно радуясь их присутствию, но не отрывалась от своего, сейчас так нужно ей действа. Пахло разноцветьем трав и материнским молоком. Насытившись, она отвалилась от титьки и счастливая, заснула. Солнечный лучик вновь пробился через щель в крыше сеновала и высветил раскрасневшиеся ото сна личико ребенка. Матрена положила ее в наполненные до краев душистым сеном ясли, и взглянув навстречу солнечному свету, прошептала:
- «Спаси нас всех и сохрани!»
Самолет скрылся за низко стелящейся над землей облачной дымкой, унося за собой звуки двигателя и смертоносную начинку в своем чреве.
Видно выдохся, гад! Закончились боеприпасы. Полетел заправляться. Есть немного времени передохнуть и двинуться дальше. Ближе к передовой зенитки стоят, полегче будет отбиваться от этих стервятников.
Он дрожащей рукой попробовал достать кисет с табаком, намереваясь скрутить цигарку и затянуться ядреной махрой, но желание его оказалось преждевременным. Фашистский Юнкерс вывалился из облаков и на бреющим полете, максимально прижимаясь к дороге, несся к стоявшему поперек ее автомобиля. Намереваясь теперь, после двух неудачных предыдущих попыток, наверняка поразить его огневой мощью всех своих пушек. Осталась доля секунды, принять одно единственно правильное решение. Эти доли секунды при опасности жизни, во времени, как бы, растягиваются, позволяют видеть происходящее, словно в замедленной сьемке кинофильма. Он видел, как к нему приближается самолет, видел, как вздыбливается от разрывов снарядов дорога. Направление этих взрывных фонтанов шло строго по центру колеи и неминуемо должны были прошить стоящею поперек дороги его машину с боеприпасами. В последний момент он увидел, как раскаленный снаряд, приблизился к земле с левой стороны кабины, плавя снег, стал вкручиваться в ее толщу.
Взрыва не увидел, успел выкинуть свое тело в противоположную сторону. И, что есть силы, голыми руками начал рвать мерзлую землю, пытаясь втиснуть в нее свою голову. Оглушительный грохот от разрыва снаряда с яркой вспышкой вместе с комьями земли взметнул его вверх, и он всем телом ощутил этот взлет.
Ну, все полетела душа в рай! – успел он подумать – было уже такое, когда его первый раз ранило.
Затем его бросило вниз, словно на наковальню и ударило, молотом, расплющивая до основания, до самого последнего нерва. Придавило, ставшей мгновенно кипящей огненной землей. Накатилась сильнейшая, нестерпимая боль.
Уже немного осталось, и боль пройдет, станет легко и хорошо. Как, тогда, когда его первый раз убивали – теряя сознание, уговаривал он себя, призывая еще немного к терпению.
Лежал, отстукивая последние удары сердцем, выдавливая последний глоток воздуха из легких. Затем наступила тишина, боль ушла. Перед ним расстилалась огромная поляна в цветах, окруженная ярко зеленым великолепным лесом. Вдалеке, ближе к горизонту, блестела река, а над ней перекинулась яркая многоцветная радуга. Все было наполнено покоем и радостью. Тело не ломало от неимоверной усталости, он отдыхал.
- Господи! Хорошо то как! Никуда не хочу, оставь меня здесь. Там убивают. Меня же тоже убили! Оставь, не хочу возвращаться – шевелил он помертвелыми, разбитыми губами, обращаясь к самому Господу Богу, - прости меня, Господи! За все мои прегрешения, каюсь, только оставь меня здесь.
- А с ними как? - раздался голос над ним.
Он с трудом открыл глаза и увидел рядом с собой, стоящего, опирающегося на посох, древнего старца. Его седая лохматая голова с длинной бородой склонилась над ним. Из-под таких же седых бровей, сверкал недовольный, вопрошающий взгляд.
- А как они без тебя? – повторил он свой вопрос, – а, ну, взгляни в ту сторону, – посохом указал на лес.
На опушке леса он увидел, как его жена Матрена с ребятишками Колей и Тамарой, обвязавшись веревочными лямками, тащили волоком по земле тяжелую, деревянную колодину. От напряжения, их лица были искажены, веревки впились в грудь и плечи. Дочка ревела, но не выпускала ее из рук, стараясь всеми своими силенками помочь матери и старшему брату.
Он сразу вспомнил, как в ноябре сорок второго, получил отпуск по ранению, прибыл домой и на окраине деревни увидел своих родных, как они тащили эту колодину из леса на дрова. Помочь им не мог из-за своей слабости после ранения, а только от бессилия заплакал. Поклялся, что, когда закончится война, никогда не позволит им никакой тяжелой работы.
Застонал от вновь увиденной этой картины, выплюнул изо - рта землю, жадно вдохнул раскаленный воздух, и сразу же почувствовал боль во всем теле. Голова была тяжелой, гудела от шума, из ушей текла кровь. Поднял ладони к лицу и стал рассматривать разодранные пальцы и сорванные в кровь ногти. Затем увидел свою машину. Кабины не было. Торчал опаленный руль и рычаги, но кузов был цел. Ящики с боеприпасами не с детонировали во время взрыва, иначе ничего бы уже не было. Превозмогая боль, прополз к подножке автомобиля, подтянул себя на сиденье. Нажал на стартера - двигатель завелся, переключил коробку передачи, крутанул баранку, машина послушно двинулся с места.
Помирать нам рановато,
Есть у нас еще дома дела…
– вспомнились незамысловатые слова песенки фронтового шофера.
Эх, путь - дорожка фронтовая…
Облака раздвинулись. Блеснули косые вечерние лучи по опаленному снегу, машине без кабины, задержались на лице водителя и заскользили в своем полете далее, освещая торжество жизни на этой дороге войны.
- Мама, мама! От тяти письмо пришло, - закричала с порога влетевшая в избу Тамара, протягивая матери маленький треугольник.
Матрена вытерла о передник руки и бережно с тревогой взяла его. Стала разглядывать адрес, написанный химическим карандашом, с радостью узнавая почерк своего мужа.
- Живой, живой. Спасибо Господи! – затрепетала ее сердечко. - Услышал Господь мою молитву.
Повернулась в передний угол и перекрестилась святым образам.
Утирая краешком платка счастливую слезу и спрятав за ворот кофты треугольник, обняла дочку и зашептала ей на ушко:
- Беги за дедушкой и Колей, читать письмо от тяти будем.
Свою радость она хотела разделить со всеми своими родными.
Письмо было собственноручно написано ее Асташей, не другой рукой, значит с ним все в порядке. Страшно, когда оно приходит от чужих людей, или казенное квадратное, с отпечатанными буквами – тогда жди беды.
Матрена засуетилась в ожидание своих родителей, поставила самовар, загремела заслонкой в печи, доставая запеченную сладкую репу и чугунок с картошкой. Из чулана вынесла спрятанную бутылку с самогоном. Ей захотелось, чтобы еще пришли соседи и порадовались за нее сегодня.
Жив ее Асташа, жив! – ликовала она.
Она подхватила с кровати спящую Маняшу, покрывая поцелуями ее пухлое личико, закружила по избе.
- Живой наш тятенька! Живой! Письмо нам прислал, сейчас читать будем – речитативом она проговаривала эти слова себе и дочке.
Бабка с недоумением глядела на нее, не понимая источника радости своей хозяйки. Матрена показала ей треугольник письма, и ее старое морщинистое лицо разгладилось в улыбке.
Прибежал запыхавшийся сын и с порога, не снимая сапог, кинулся к матери
- Мама, где письмо от тяти?
Матрена подала его ему в руки, и он тотчас же, попытался развернуть треугольник, чтобы прочитать, что написал им отец. Но она остановила его. Ей хотелось вскрыть письмо при всех ее близких. Всем сердцем чувствовала, что написано в нем только про хорошее.
Не заставили себя ждать ее родители, вошли вслед за раскрасневшейся от бега внучкой. За ними следом, расправляя бороду и покашливая в кулак, шел сосед Иванов Иван Астафьевич с сыном подростком Николаем. Степенно перекрестившись на иконы, расположились на лавках за столом.
- Ну, что Матрена, читай, что прописал зять наш, Евстфий Маркелович, с фронту? Не томи душу! – высказал просьбу ее отец Петр Титыч, оглядывая всех собравшихся, как бы ища их поддержку.
Она бережно достала треугольник письма, зачем-то обмахнула его передником, словно на нем могла быть пыль, подала его сыну, так как сама не сильна была в грамоте, особенно тяжело разбиралась в написанном от руки. После разберет его, когда останется одна.
Коля взял уже изрядно помятый треугольник и бережно развернул его. Из него выпал маленький газетный листочек. Тамара подхватила его и поспешно подала в руки матери. Та вздрогнула, взглянула в него, и лицо ее окрасилось улыбкой. В вырезке из газеты было пропечатан портрет ее мужа. В заголовке, печатными буквами, которые она хорошо разбирала, было написано:
«Подвиг гвардии красноармейца Суркова Е.М.»
Она прижала этот клочок бумаги к себе и не смотря на любопытство близких, сказала:
- Сначала письмо!
Так она захотела и ее не стали убеждать в обратном. Все взгляды устремились на ее сына. Тот встал ближе к окну и разбирая подтекшие от химического карандаша буквы начал читать:
- Здравствуйте мои дорогие родные – жена Матрена Петровна, сын Николай, дочери Тамара и Маняша, бабка Фекла, тесть Петр Титович с тещей Марией Андреевной, всем доброго здоровья. Во-первых, строках своего письма, сообщаю, что я жив, здоров чего и вам желаю. Еще сообщаю, что вышла мне медаль. О том, за что, прописано в газетке, что вам я выслал.Как вы живете? Все ли здоровы? Пропишите мне обо всем, как в деревне? Передавайте мой поклон всем родным и нашим деревенским.Война, видать, не скоро еще закончиться. Нужно потерпеть, а там, даст Бог, свидимся, коли, жив останусь. Больно фашист лютует, но мы его бьем. Победа будет за нами!
Обнимаю вас всех, ваш муж и отец Сурков Е. М.
Матрена за этими скупо написанными словами чувствовала, как скучает ее муж, рвется его сердце к родным, переживает за них. А самое главное убедилась, что он жив, здоров и обязательно вернется домой.
Она протянула газетную вырезку сыну. Коля, увидев пропечатанную фотографию отца, просиял лицом и развернул ее, показывая всем. Дед Петр осторожно взял листок заскорузлыми, прокуренными пальцами и поднес его к своим подслеповатым глазам. Рассмотрев своего зятя, так же осторожно передал на обозрение другим. Тамарка лезла по коленкам гостей, заглядывая в заветный газетный листок с портретом своего тяти.
- Дайте мне посмотреть на моего тятю – верещала она.
Даже маленькая Маняша, уловив общее настроение, потянулась с рук своей бабки к столу, где все с интересом и восторгом рассматривали портрет в газете.
Виданное ли дело! Такого в деревне еще не было, чтобы в газете было пропечатано, да еще с портретом про их родного, близкого человека.
Наконец, переполненный гордостью за отца, поглядывая на дедов, друга соседа и мать, Коля стал читать заметку в газете:
Подвиг гвардии красноармейца Суркова Е. М.
Шофер транспортной машины парковой батареи гвардии красноармеец Сурков Евстафий Маркелович 4 февраля 1944 года следуя с боеприпасами в районе Городища, подвергся авиационному налету со стороны противника. Только лишь благодаря его опытности машина была выведена из зоны обстрела, и боеприпасы в срок доставлены на огневую позицию, чем помог выполнению поставленной задачи. За проявленный героизм Сурков Е. М. награжден Медалью «ЗА ОТВАГУ»
- Наш Тятя герой! - радостная запрыгала по избе Тамара - Он скоро приедет домой с медалью и с конфетами! Я всем в деревне расскажу, какой мой тятя герой!
Петр Титыч разлил самогонку по стаканам, и взрослые выпили за здоровье и медаль Евстафия Маркеловича.
- А у нас недавно на Гришу похоронка пришла. Сгиб наш Григорий в декабре 43, а Ваня, как пропал без вести в 41, так до сих пор нет известий - горестно заговорил дед Иван, утирая кулаком накатившуюся слезу из глаз.
Петр Титыч шмыгнул носом, сочувственно положил ему руку на плечо, успокаивая его, продолжил этот горестный разговор.
- Эх, Иван Евстафьевич, почитай в кажном дворе беда от этой войны. У нас сын Александр погиб. Сейчас молимся за младшего Ивана, да Полинку, да за зятя. Дай Бог им здоровья, чтоб живыми домой вернулись.
Старики подняли по второй за здравие воюющих родственников и всех односельчан, за Победу над врагами. Третьим стаканом помянули погибших. Раскурили самокрутки, пуская дым в сивые бороды и замолчали.
Ребятишки убежали на улицу, разносить весть о геройстве своего отца и о том, что написано с портретом, в настоящей газетке.
Матрена спрятала письмо под образа на божнице, где было их несколько штук. Не баловал муж частыми письмами. Видно, не всегда была возможность написать их в спокойной обстановке. Понятно дело – война. Она привыкла чувствовать своего Асташу, где бы он ни был. Знала, когда ему тяжело, когда поджидает опасность. Вот и в прошлый раз в феврале было так. Теперь она спокойна, сколько бы ни шла эта проклятая война, а все равно скоро кончится, и муж вернется домой. Она заправила лампадку перед образами, перекрестилась и вновь прошептала свою самую сильную короткую молитву:
- «Господи Исусе Христе! Сыне Божий, спаси и помилуй нас! Аминь!»
*
Иисусова Молитва. Первое послание к «Коринфянам» Апостола Павла.
г. Южноуральск 09. 05. 2015г.