С Иванов.
ГЛАВА 11
Прижавшись к стене, сидя на корточках, Ефим быстро опорожнил чашку с жидкой чечевичной баландой, пальцами зачистил крупинки, оставшиеся на дне. Ложек не давали, считали их лишними для арестантов, поэтому ели как собаки, отхлебывая жижу через край. Но он привык к порядкам, царившим в камере. Ровно год прошел, как его привезли в челябинскую пересыльную тюрьму на улице Российской.
С вокзала арестантов выстроили в одну колонну, вперемешку уголовников и политических, прибывших с других направлений. Пешим порядком прогнали под конвоем до ворот тюрьмы. В здании заключенных разделили и начали разводить по централу: уголовников в одну сторону, арестованных по пятьдесят восьмой статье, - в другую. Шли по длинным коридорам, где через каждые тридцать шагов стояли решетчатые перегородки из металлического прута в палец толщиной с закрытыми дверями. Возле каждой двери стоял охранник, открывал замок и тут же закрывал ее после прохода арестованных. Пока дошли до камеры, Ефим насчитал 13 замков!
«Боже ты милосердный, - думал он, разглядывая тюремные стены и железные двери, вздрагивая каждый раз при лязге замков - когда же я пройду их в обратном порядке, и пройду ли?»
Его и еще человек двенадцать ввели в камеру №8, которая была полуподвалом с двумя окнами метр на метр на уровне земли. Возле двери находилась параша литров на сто, возле которой стояли люди, так как места для сидения в камере из-за тесноты не было. Новички затоптались на месте, поглядывая на надзирателя, так как входить было некуда, в надежде, что переведут в другую камеру, но он заорал во все горло на ее обитателей и они потеснились, давая возможность втиснуться и новичкам.
К Ефиму плотно прижался паренек лет восемнадцати. К ночи он сомлел от бессилия и заснул стоя. Пришлось придерживать его, чтобы не сполз на пол под ноги сокамерников. Ефиму в предыдущую ночь, несмотря на тесноту кутузки в отделении милиции Нижне-Увельской станции, удалось поспать. Вспомнил слова милиционера о тесноте. Если там можно было сидеть и спать, привалившись к стене, то здесь такой возможности не было. Арестанты спали стоя, поддерживая друг друга. Очнувшись от сна, парень виновато взглянул на него и попросил извинения.
- Извините, дядя, не спал двое суток. Из Кургана нас конвоировали, спать не давали, не выдержал. Еще раз извините. Теперь вы можете поспать, я присмотрю за вами, - глядя в лицо, проговорил он.
«Ишь ты, чуть старше Феди моего. Вежливый, из городских наверно? На «вы» обращается. Чего успел натворить, что во врага народа определили и свободы лишили?» - разглядывая паренька в проникшем свете через окна камеры, подумал он.
- Как звать тебя, парень?
- Шангин Михаил из города Кургана. Лет мне девятнадцать. Арестован год назад по статье 58.10 - контрреволюционная пропаганда и агитация, - заучено и, видимо, уже привычно представился он.
- Это что же, ты уже год в застенках маешься? - Удивился Ефим, после того как сам обозначился, кем является и откуда.
- Так, Ефим Демьянович. При возможности расскажу, как здесь оказался. - Михаил доверительно взглянул на него, интуитивно почувствовал в нем доброго, отзывчивого человека, несмотря на значительную разницу в возрасте. За год нахождения в тюрьме он научился видеть людей, на которых можно было положиться. Без поддержки товарищей-сокамерников, в условиях ограничения свободы и жесткого давления тюремной администрации, выживать было трудно. Были случаи, когда заключенные после многодневных допросов, бессонных ночей впадали в депрессивное состояние и кончали жизнь самоубийством.
Утром звякнули замки дверного запора и надзиратель с глазами зоркого хищного ястреба выкрикнул полтора десятка фамилий на выход с вещами. В камере, рассчитанной на тридцать человек, оставалось вдвое больше. Но это было уже чуть свободнее, чем ранее. Ефим еще раз вспомнил слова нижнеувельского милиционера о тесноте камеры, которая ждала его в будущем. С выходом арестантов представилась возможность поочередно присесть на устроенное бетонное лежбище вместо нар. У многих ноги отекли и онемели от долгого стояния и, как только появилось свободное пространство, они просто падали на пол, не обращая внимания на перешагивающих их сокамерников, пробирающихся к параше.
Ефиму с Михаилом повезло, они успели занять одну из лежанок. Вместо матрасов были дощатые настилы, но Ефим, готовясь к аресту, несмотря на летнее время, одел телогрейку. Ее стелили под себя, оберегаясь от холода бетона. Так началась его тюремная жизнь…
Днем сидели, съежившись, дремали. Ночью спали чутко, прислушиваясь к каждому шороху в тюремных коридорах. При прикосновении к замку камеры, все словно по команде вздрагивали. Дверь открывалась, надзиратель громким голосом называл фамилии на выход и зловеще добавлял: «С вещами». После каждой фамилии выдерживалась пауза, в течение которой у каждого замирало сердце от страха. Вызванные заключенные с вещами в камеру не возвращались, исчезали бесследно.
Шли дни за днями, менялся состав заключенных, но ни Ефима, ни Михаила не трогали.
Ефим свыкся со своим положением, считал, что результатом его ареста будет расстрел. Первые дни ждал вызова на допрос и приговора «тройки», о существовании которой узнал уже в тюрьме. Был спокоен и внутренне готов к неизбежному концу. Ночами, сжимая нательный крестик, который сумел спрятать в складке пиджака, читал молитвы о Божьей помощи своим сыновьям. Кроме того, он окреп духом после рассказа своего молодого товарища о его пребывании в одиночной камере Курганской тюрьмы, пытках на допросах у следователей НКВД. Поражался мужеству и стойкости парня, когда не каждый взрослый выдерживал их в этих страшных застенках.
Миша был самым молодым сотрудником газеты, овладевал любимой профессией журналиста, когда летом прошлого года его арестовали по доносам одного из близких друзей. Первый донос касался того, что он, якобы, глядя на друга, сказал, что он очень похож на молодого Карла Маркса. Все посмеялись и забыли, но только не завидующий его успехам в газете товарищ. Второй донос был о том, что Миша читал книгу «Человек меняет кожу» Бруно Ясенского - про стройку плотины на реке Вахш в Таджикистане. Почему-то ее посчитали антисоветской, дискредитирующей строительство советской среднеазиатской республики.
Вначале его поместили в общую камеру. Арестованных на допросы вызывали с наступлением темноты. С допроса их уже тащили волоком. Черед Миши подошел через три дня. Надзиратели с целью устрашения вели заключенных через холл на перекрестке коридоров, где стены были скреплены растяжкой из прута толщиной в руку. К этим прутам были пристегнуты наручниками ели живые узники. Кто-то из них орал на весь этаж, кто маму звал, кто Богу молился, кто просто мычал. Мучения прекращали тогда, когда арестант был готов подписать все протоколы своего обвинения.
Михаилу предъявили на подпись протокол, составленный без него и не с его слов. Подписывать его он категорически отказался. На следующем допросе следователь уговаривал его подписать бумагу, не повышая тона, грозил, что иначе будет хуже. Но он отказался, заявив, что все написано в протоколе - явная ложь. После отказа неоднократно избивался до потери сознания, но не сдался. Допросы и истязания длились год, затем его переправили в областную пересыльную тюрьму для оглашения приговора и отправки по этапу для отбытия наказания в лагерь.
В начале знакомства Михаил отнесся к Ефиму настороженно. В его представлении, комсомольца, он был белогвардейским казаком, врагом Советской власти в годы гражданской войны. Но то душевное тепло, которое исходило от казака, постепенно растопило лед в их отношениях. В тюремных застенках они были равны в звании врагов народа, хотя Михаил был категорически против этого определения. Считал себя убежденным ленинцем-сталинцем, а в отношении его, конечно же, произошла чудовищная ошибка и со временем он будет оправдан. В многодневных беседах с Ефимом понял, что и тот - не враг, а жертва сложившихся обстоятельств в смертельной схватке нового и старого мира. Родившийся и воспитанный при Советской власти, Миша считал, что выбор в то время был и лишь безволие, безграмотность, тупое подчинение старым хозяевам бросили в стан врагов многих таких, как Ефим.
Ефим не возражал, соглашался с ним. Его поражала эрудиция Михаила, его начитанность. Сам за свою жизнь книжек, кроме тех, что в станичной школе, да библейских притч, не читал, недосуг было - служба, война, работа, заботы по дому. Сын Федор много рассказывал, что узнал в школе, иногда газеты читал. Но как-то эти знания воспринимались вторым планом. Здесь же времени было достаточно. За то время, что они были вместе, он узнал много интересного по истории России, других государств.
Больше всего с интересом слушал, когда Миша почти наизусть пересказывал содержание романов, читал стихи. Удивлялся, как и когда в голове восемнадцатилетнего паренька уместилось столько знаний. Он же, обладая богатым жизненным опытом, старался создать для него все условия выживания в камере. Видя его истощенное состояние за год, проведенный в тюрьме, подкармливал, вначале из своих запасов сухарями, салом. Потом, когда запасы закончились, от своей пайки отламывал кусок черного хлеба. Миша пытался отказываться, но Ефим его убедил, что ему вполне достаточно, а он - молодой, растущий организм и есть нужно больше, чтобы выжить и дождаться свободы.
Так, волей злого рока он, пятидесятилетний мужик, и юноша девятнадцати лет, сдружились и все время находились рядом друг с другом. С сидельцами камеры в общение не вступали, ее контингент в большинстве своем постоянно менялся. Через полтора месяца обнаружили, что из числа постоянных заключенных оставалось всего шесть человек. Четверо, как и Михаил, ждали этапа для отправки в лагерь. Ефима словно забыли, на допросы не вызывали. Он вначале с внутренним с напряжением ждал вызова, готовился к побоям, которыми неизбежно сопровождались допросы. Видел, в каком состоянии возвращались сокамерники. Со временем пришло равнодушие. Решил - будет, как будет. Атаманом ему уже не быть, но казаком, прошедшим две войны, он остался. Миша выдержал, и ему сам Бог велел держаться.
В камере от большого количества людей, не имеющих возможности полноценно умываться, нехватки чистого воздуха, миазмов, исходящих от параши, дышать было трудно, особенно в жаркие дни. Заключенные поочередно подходили к форточке и с наслаждением пару минут дышали сладким воздухом воли, разглядывая траву на земле и облака в ясную погоду. Далее, шагах в пяти, обзор за окном был ограничен деревянным забором в три человеческих роста и за ним кирпичной стеной - основной оградой тюрьмы.
В один из дней к Ефиму обратился мужчина примерно его годов. Назвался Степаном. Оказался казаком, служившим в гражданскую войну ветеринаром в колчаковской армии. Как и Ефим, попал при отступлении в Китай, но в двадцать первом году ему удалось вернуться на Родину, где он продолжил свою работу ветеринара. Но, власти вспомнили его службу у белых и эмиграцию в чужую страну и, как и Ефима, обвинили в шпионаже в пользу Японии и Англии. Кроме того, в годы германской войны оба находились в Галиции на австрийском фронте. Несколько дней они вспоминали события прошедшей жизни. Миша с интересом слушал их разговоры о войне с Германией. Для него было уже понимание, что сегодня эта страна, ставшая фашистской, является основным врагом Советского Союза. Но запомнился рассказ об одном курьезном случае на той войне.
Однажды Степан спросил Ефима, имеет ли он Георгиевский крест? Получив утвердительный ответ, сказал, что он не сподобился наград. В боевых действиях не участвовал, все время был при лошадях в тылу. Но один его сослуживец, телеграфист по фамилии Макуха, на передовой тоже не был, а полный бант из четырех крестов получил за один подвиг. Было это так: австрияки прорвали фронт и захватили его в плен. Так как он был телеграфистом, то, по их мнению, должен был знать многое о планах русского командования. Но Макуха молчал. За это они изрезали ему язык, но не отрезали полностью. После того, как отбросили австрийцев, Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич, восхищенный подвигом рядового Макухи, что верен остался присяге, не выдал военной тайны, произвел его в унтер-офицеры и наградил Георгиевским крестом 1 степени. А раз есть крест 1 степени, то к нему полагались еще три - 4, 3, 2 степеней. Так стал Макуха полным Георгиевским кавалером. Его фото с разрезанным языком и при наградах пропечатали затем во многих российских и иностранных газетах.
Миша, глядя на старших товарищей по несчастью, не видел в них чуждых по идеологии врагов. Ефим и Степан, представители служивого казачьего сословия, выросшие в многовековых традициях защитников, в первую очередь своего Отечества и затем царизма, были, прежде всего, патриотами, радеющими за свою Родину. Хотя война с Германией была империалистической, но они совершали реальные подвиги, сражаясь на фронтах. Кресты в ту войну просто так не давали.
Недолгим было общение двух казаков. В конце октября Степана вызвали с вещами, и он ушел безвозвратно. Его проводы были безмолвными, все понимали, куда его поведут. А в начале ноября и Михаилу огласили приговор - десять лет тюрьмы, и направили в исправительно-трудовой лагерь в Архангельскую область.
С уходом Михаила, несмотря на многочисленных узников в камере, Ефим почувствовал пустоту. За три с половиной месяца он привык к нему, к его не по возрасту мудрости, стойкости перед лицом случившейся беды, так, что и общаться с кем-то еще не хотелось. Но, по законам выживания в тюрьме одиночество неприемлемо. Необходимо надежное плечо, на которое можно было опереться в трудную минуту. Вспомнил, что в этой тюрьме находится Андрей Малов и решил попытаться установить с ним связь. Уголовников держали отдельно от политических, но через баландеров, разносчиков баланды для зэков, пересекающихся при кухне, возможно было передать весточку. Ефим, сговорившись с баландером за пайку хлеба, так и поступил, но ответ из уголовного блока был не радужным, - отправили братку в Ивдельлаг, что находился на севере Свердловской области.
В камере по-прежнему число заключенных втрое превышало количество мест на лежанках, поэтому приходилось попеременно делить их с кем-то. Ефим заметил из числа новичков вторые сутки сидящего на полу возле параши интеллигентного вида, в потерявшем былой вид костюме, старика. Он держал в руках шляпу и периодически доставал пенсне и прятал обратно в карман. Спотыкаясь об него, беспрестанным потоком арестанты шли к параше, а он каждый раз произносил слова извинения, что оказался на их пути. Ефим, воспитанный в казачьих традициях уважения к старикам, не выдержал и протянул ему руку. С трудом поднял его, но шагать тот уже не мог из-за затекших и опухших ног.
Оправившись от болей и одышки, лежа на месте Ефима, он сделал попытку приподняться, но не смог. Приложив ладонь к груди, тихо проговорил:
- Благодарю вас, молодой человек. Разрешите представиться - троцкист, по совместительству профессор естественных наук Борис Никандрович Добропольский, - несколько с пафосом обозначил, кто он есть, словно находился не в камере для заключенных, а среди своих интеллигентных коллег.
Ефим улыбнулся и представился в том же тоне:
- Ефим Демьянович Лапаев, казак-белогвардеец, по совместительству шпион японской и английской разведок.
Чуть больше трех месяцев безграмотный казак и старый профессор пробыли вместе. Ефим давно перестал ждать вызовы на допросы. Прошло полгода, но его так и не тронули. Время, проведенное с профессором, стало для него временем осознания своего места в тех событиях, которые произошли в последние пятьдесят лет. В свои семьдесят шесть лет, несмотря на слабое здоровье, профессор обладал здоровым, ясным умом и мог ему убедительно разъяснить простым языком многие явления, происходящие в природе, обществе людей, мире и Советском государстве.
Как рассказал о себе профессор Добропольский, он был арестован за поддержку директора пединститута Зеленского, который выступил на партсобрании по поводу того, что в институте не видел фактов зажима самокритики. Его и ректора объявили пособниками Троцкого и Бухарина, обвинив в гнилом либерализме, политической близорукости и, в конечном счете - врагами народа.
- Милейший Ефим Демьянович, вы убеждены, что в нашей камере есть безвинные узники? - Хитро улыбнувшись, однажды спросил он своего младшего товарища. - Вы глубоко ошибаетесь! Здесь все враги народа! Хотя, с понятием «враг народа» я не совсем согласен. Скорее враги нынешнего государства и даже не Советского государства, а несогласные с политикой в отношении народа. Например - раскулачивание и насильственное переселение с принудительными работами на великих стройках социализма. Я согласен, строить необходимо, чтобы крепить мощь страны перед лицом многочисленных врагов за ее пределами. Но не так! Ломать через колено. Поэтому много противников нынешней власти. - С возмущением восклицал он. - Есть среди нас реальные враги, которые ведут борьбу за уничтожение Советского Союза, как государства, потому что провозглашенные принципы в годы Октябрьской революции - свободы, равенства, братства - несут угрозу уничтожения их господствующего положения и лишения возможности наживаться за счет эксплуатации рабочих и крестьян. Но, я уверяю вас, в этой тюрьме их меньшинство.
Троцкий и его соратники - профессор перечислял фамилии, известные в стране первых руководителей, - не согласны со сталинскими планами строительства социализма в стране. Они считают, что социализм вначале должен победить в развитых капиталистических странах, а затем уже у нас. Стали врагами народа. Все несогласные с политикой вождя, во всех слоях советского общества, в том числе среди военных, являются врагами народа.
- А как же такие, как я? Я не высказывался против строительства социализма в одной взятой стране. Да, видел, как тяжело переживают трудности наши крестьяне. Из казаков мы. Да, имели особые привилегия при царе. Так мы же за Россию кровь проливали. По долгу и присяге Отечеству служили.
- Ты, мил человек, не горячись. Ты присягу царю и Отечеству давал. Царя от власти в семнадцатом году устранили, а Отечество осталось. Отечество это - прежде всего народ. Воевать тебе пришлось не за народ, а за власть имущих, помещиков и капиталистов, эксплуататоров трудового народа. Тебе и всем, кто воевал против Советской власти, несмотря на ранее полученное прощение, это не забудут, как и бывшим лицам дворянского происхождения. По нынешним понятиям, классу тех же, бывших эксплуататоров. Следо-вательно, для Советской власти - все мы враги! - Закончил свои умозаключения по поводу невиновности сидельцев их камеры.
Не совсем согласен был с профессором Ефим.
- Тот же Миша, книжку какую-то прочитал, как выяснилось, вредную для Советской власти. Так он же убежденный был в правоте сталинской политики. Какой же он враг народа? А конюх Иван Мельников, да и другие наши увельские колхозники, книжек отродясь не читали. Могли матом чертыхнуться насчет установленных порядков в колхозе или по высоким налогам, что государством устанавливаются. Иной раз на ногу кто наступит, в боли убить грозят, так это в сердцах сказано, не значит, что так и будет. Не тащить же за это в тюрьму и на расстрел.
Казалось бы, все правильно говорит профессор, но, какая-то это правда не вся. Это правда его, как и справедливость - своя для каждого.
Много было разговоров и споров между ними, благо времени было достаточно. Однажды Ефим заявил:
- Что «всякая власть от Бога, противиться власти - противиться Богу». Следовательно, все творится по Божьему провидению. Мы, рабы Божьи, роптать можем, но смирить-ся обязаны!
- Эх, милейший Ефим Демьянович! Я достаточно прожил на белом свете и большую часть ее при царском режиме, библейские легенды наизусть с детства постиг. Все, что сказано в них, придумано и прописано человеком, для установления порядка для людей и устрашения перед власть имущими. За счет страха перед Богом. - Профессор прочитал целую лекцию о том, что между народом и властителями есть общественный договор, а чтобы закрепить его, заручились выдуманным Богом.
- То, что человеком прописано, могу согласиться, но рукой человека Господь водил! - Возразил Ефим. - Вы хотите сказать, что Бога нет? Все, что прописано в библии - выдумка?
- Так и есть, это я вам говорю, как ученый, - ответил профессор. - Много мудрого прописано в писаниях. Нравится мне из Экклезиаста в седьмой главе такая запись - и он процитировал: «Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастья размышляй: то и другое сделал Бог, для того чтобы человек ничего не мог сказать против него». Вот он, дурман для народа. Прав Ленин, что религия есть опиум для народа. Все, что происходит в жизни, то есть, якобы, провидение Божье!
- Но без веры в Бога и страха перед ним нет жизни для людей. Нынешняя власть ломает эту веру, а народ, хотя некоторые нательный крестик и сняли, помнит ее. Пройдет время, помутнение пройдет и вновь народ к вере Христовой вернется, А то, что сейчас происходит, то испытание Божье для нас. - Убежденно высказался Ефим.
Со временем Ефим перестал вести счет дням. На прогулку узников не водили, поэтому поочередные подходы к форточке были основной возможностью вдохнуть несколько глотков вольного свежего воздуха.
В один из последних дней марта, когда он стоял у форточки, всматриваясь в тающие снежные разводы на заборе и вслушиваясь в звуки капели, неожиданно услышал, как вошедший надзиратель в числе других, выкрикнул его фамилию:
- Лапаев Ефим! На выход с вещами!
«Ну, вот и все! Закончились мои мучения», - побежал к шконке за сидором, успев мимолетно обнять профессора на прощание, двинулся на выход из камеры. Но очередной выкрик охранника - «Лапаев Федор! С вещами на выход!» - ввел его в ступор. Ефим остановился в проеме дверей, осмысливая услышанное, остановив движение заключенных на выходе из камеры.
«Неужто Федя, сын, здесь! Почему он его не увидел в камере раньше?» - Завертел головой, надеясь увидеть его среди узников, но Федора не было.
«Вертухай выкрикнул его имя. Я не мог ослышаться», -лихорадочно размышлял он, на миг потеряв ощущение реальности. Оплеуха привела его в чувство, и он, встав лицом к стенке в коридоре, рядом с сокамерниками, продолжал косить глазами по сторонам, надеясь увидеть сына.