Катаев. Часть четыре.
Алмазный венец Валентина Катаева .
«Вообще в этом сочинении я не ручаюсь за детали. Умоляю читателей не воспринимать мою работу как мемуары. Терпеть не могу мемуаров. Повторяю. Это свободный полёт моей фантазии, основанный на истинных происшествиях, быть может и не совсем точно сохранившихся в моей памяти».
Валентин Катаев.
Часть 4.
Портреты, лиц «не общего выражения».
1. «Конармеец».
Исаа́к Эммануи́лович Бабель.
Википедия: «Исаа́к Эммануи́лович Ба́бель (первоначальная фамилия Бобель, (12 июля 1894 , Одесса — 27 января 1940, Москва) — русский советский писатель, переводчик, сценарист и драматург, журналист, военный корреспондент.
«Мы стремились в Париж. Не избежал этого и один из самых выдающихся среди нас прозаиков – конармеец, тем более что он действительно в качестве одного из первых советских военных корреспондентов проделал польскую компанию вместе с Первой конной Будённого. Он сразу же и первый среди нас прославился и был признан лучшим прозаиком не только правыми, но и левыми. «Леф» напечатал его рассказ «Соль» и сам Командор на своих поэтических вечерах читал этот рассказ наизусть и своим баритональным басом прославлял его автора перед аудиторией Политехнического музея, что воспринималось как высшая литературная почесть, вроде Нобелевской премии».
«Конармеец стал невероятно знаменит. На него писали пародии и рисовали шаржи, где он неизменно изображался в шубе с меховым воротником, в круглых очках местечкового интеллигента, но в будёновском шлеме с красной звездой и большой автоматической ручкой вмести винтовки. Он, так же как и многие из нас приехал с юга, с той лишь разницей, что ему не надо было добывать себе славу. Слава опередила его».
« В Москве он появился уже признанной знаменитостью. Но мы знали его по ЮгРОСТЕ, где вместе с нами он работал по агитации и пропаганде, а так же в губиздате, где заведовал отделом художественной литературы и принадлежал к партийной элите нашего города, хотя и сам был беспартийным. Его обожали все вожди нашего города как первого писателя».
« У меня сложилось такое впечатление, что ни ключика, на меня он как писателей не признавал. Признавал он из нас одного прицелова. Манера его письма в чём-то сближалась с манерой штабс-капитана, и это позволило честолюбивым ленинградцам считать, что наш конармеец всего лишь подражатель штабс-капитана. Ходила такая эпиграмма: «Под пушек гром, под звоны сабель от Зощинко родился Бабель».
«Конармеец вёл загадочную жизнь. Где он ночует, где живёт , с кем водится, что пишет – никто не знал. Скрытность была основной чертой его характера . Возможно, это был особый способ вызывать к себе дополнительный интерес. От него многого дали. Им интересовались. О нём охотно писали газеты. Горький посылал ему из Сорренто письма. Лучшие журналы охотились за ним. . Он был неуловим. Иногда не надолго, он показывался у Командора на Водопьяном, и каждое его появление было литературным событием».
2. «Штабс-капитан».
Михаи́л Миха́йлович Зо́щенко.
Википедия: «Михаи́л Миха́йлович Зо́щенко (10 августа 1894, Санкт-Петербург— 22 июля 1958, Сестрорецк, Ленинград) — советский писатель, драматург, сценарист и переводчик. Классик русской и советской литературы. Остриё его сатирических произведений направлено против невежества, мещанского самолюбия, жестокости и других человеческих пороков.
«Он был в несправедливой опале».
«Понимаешь, - сказал он, по обыкновению нежно называя меня уменьшительным именем, - в последнее время стараюсь не показываться на людях. Меня окружают, рассматривают, сочувствуют. Тяжело быть ошельмованной знаменитостью, - не без горькой иронии закончил он, хотя в его словах слышались и некоторые честолюбивые нотки»
«Но вот что замечательно: впервые я услышал о штабс-капитане от ключика ещё в самом начале двадцатых годов, когда Ленинград ещё назывался Петроградом».
« Пока мы ехали в высоком ,открытом старомодном автомобиле в облаках душной белой крымской пыли от Севастополя до Ялты, мы сочлись нашим военным прошлым. Оказалось, что мы воевали на одно и том же участке западного фронта, под Сморгонью, рядом с деревней Крево: он в гвардейской пехотной дивизии, я – в артиллерийской бригаде. Мы оба были в одно и то же время отравлены газами, пущенными немцами летом 1916 года, и оба с той поры покашливали. Он дослужился до штабс-капитана, а я до подпоручика, хотя и не успел нацепить на погоны вторую звёздочку ввиду Октябрьской революции и демобилизации: так и остался прапорщиком. Хотя разница в чинах уже не имела значения, всё же я чувствовал себя младшим, как по возрасту, так и по степени литературной известности».
«В мире блаженного бездействия мы сблизились со штабс-капитаном, оказавшимся вовсе не таким замкнутым, каким впоследствии изображали его различные мемуаристы, подчёркивая, что он, великий юморист, сам никогда не улыбался и был сух и мрачноват»
«…Вскоре слава писателя-юмориста - бывшего штабс-капитана - как пожар охватила всё нашу молодую республику. Штабс-капитан, не смотря на свою, смею сказать, всемирную известность, продолжал оставаться весьма сдержанными по - питерски вежливым и деликатным человеком, впрочем, не позволявшим по отношению к себе никакого амикошонства, если дело касалось «посторонних», то есть людей, не принадлежавших к самому близкому для него кружку, то есть «всех нас».
«У него были весьма скромные привычки . Приезжая изредка в Москву, он останавливался не в лучших гостиницах, а где-нибудь недалеко от вокзала и некоторое время не давал о себе знать, а сидел в номере и своим чётким елизаветинским почерком без помарок писал один за другим несколько крошечных рассказиков, которые потом отвозил на трамвае в редакцию «Крокодила», после чего о его прибытии узнавала вся Москва».
«В гостях он был изыскано, вежлив и несколько кокетлив: за стол садился так, чтобы видеть себя в зеркале, и время от времени посматривал на своё отражение, делая различные выражения лица, которое ему, по-видимому, очень нравилось».
«Он деликатно и умело ухаживал за женщинами, тщательно скрывал свои победы и никогда не компрометировал свою возлюбленную, многозначительно называя ее по-пушкински N. N., причём бархатная бородавочка под его губой вздрагивала как бы от скрытого смешка, а миндальные глаза делались ещё миндальнее».
«Степень его славы была такова, что однажды, когда он приезжал в Харьков, где должен был состояться его литературный вечер, к вагону подкатили красную ковровую дорожку и поклонники повели его , как коронованную особу, к выходу, поддерживая под руки».
«Он, как и все мы грешные, любил славу!».
3 .«Щелкунчик».
Осип Эмильевич Мандельштам.
Википедия : «О́сип Эми́льевич Мандельшта́м (14 января 1891, Варшава — 27 декабря 1938, Владивостокский пересыльный пункт Дальстроя во Владивостоке) — русский поэт, прозаик и переводчик, эссеист, критик, литературовед. Один из крупнейших русских поэтов XX века. Жертва сталинских репрессий. Реабилитирован посмертно «за отсутствием состава преступления»: по делу 1938 года — в 1956 году, по делу 1934 года — в 1987 году. Местонахождение могилы поэта до сих пор неизвестно.
«Например, щелкунчик будет у меня, как и все прочие, с маленькой буквы, хотя он, может быть, и заслуживает большой буквы, но ничего не поделаешь: он сам однажды, возможно даже бессознательно, назвал себя в автобиографическом стихотворении с маленькой буквы: «Куда, как страшно нам с тобой, товарищ большеротый мой! Ох, как крошится наш табак, щелкунчик, дружок, дурак! А мог бы жизнь просвистать скворцом, заесть ореховым пирогом… Да, видно нельзя никак».
«Щелкунчик всегда колобродил».
« Он расхаживал по своей маленькой нищей комнатке на Тверском бульваре, 25, во флигеле дома, где, когда то жил Герцен, горделиво закинув вверх свою небольшую верблюжью головку, и в тоже время жмурился, как избалованный кот, которого чешут за ухом».
«Я восхищался тёмным смыслом его красноречивого синтаксиса, украшенного изысканной звукописью. Никогда до сих пор я не слышал от него таким безнадёжно-отчаянных стихов».
«Щелкунчик уже вступил в тот роковой возраст, когда человек начинает ощущать отдалённое, но уже заметное приближение старости, поредевшие волосы, не защищающие от оаного холодка, женский каблук, косо сточенный временем…»
« Холодок щекочет темя, и нельзя признаться вдруг,- и меня срезает время, как скосило твой каблук. Жизнь себя перемогает, понемногу тает звук, всё чего- то не хватает, что-то вспомнить не досуг. А ведь раньше лучше было, и, пожалуй, не сравнишь, как ты прежде шелестела, кровь, как нынче шелестишь. Видно, даром не проходит шевеление этих губ, и вершина колобродит, обречённая на сруб».
«Я всегда смотрел на него, несколько манерно выпевавшего стихи, и чувствовал в них нечто пророческое , и головка щелкунчика с поредевшими волосами, с небольшим хохолком над скульптурным лбом казалась мне колобродящей верхушкой чудного дерева. Он был уже давно одним из самых известных поэтов. Я даже считал его великим».
«Я пришел к щелкунчику и предложил ему сходить вместе со мной в Главполитпросвет, где можно было получить заказ на агитстихи. При слове агитстихи щелкунчик поморщился, но все же согласился…».
«Он был преувеличенного мнения о своей известности и, вероятно, полагал, что его появление произведёт на Крупскую большое впечатление, в то время, как Надежда Константиновна, по моему глубокому убеждению, понятия не имела, кто такой «знаменитый акмеист».
«Был например случай, когда, встретившись с щелкунчиком на улице, один знакомый писатель весьма дружелюбно задал щелкунчику традиционно светский вопрос: «Что новенького вы написали?». На что Щелкунчик вдруг совершенно неожиданно, словно с цепи сорвался: «Если бы я что-нибудь написал новое, то об этом уже давно бы знала вся Россия! А вы невежда и пошляк, - закричал щелкунчик».
« Он был преувеличенного мнения о своей известности и считал себя общепризнанным гением».
4. «Колченогий».
Владимир Иванович Нарбут.
Википедия: «Влади́мир Ива́нович На́рбут (14 апреля 1888, Нарбутовка, Черниговская губерния, Российская империя — 14 апреля 1938, Колымский край, СССР) — русский писатель, поэт и литературный критик, редактор, акмеист. Расстрелян в день своего 50-летия по постановлению тройки НКВД. Посмертно реабилитирован в 1956 году «за отсутствием состава преступления».
«В мою комнату вбежала нарядно одетая, в модной шляпке, с сумочкой, даже, кажется, в перчатках дружочек, а следом за ней боком, криво, как бы расталкивая воздух, высоко поднятым плечом, прошел в дверь человек в новом костюме и в соломенной шляпе-канотье – высокий, с ногой двигающейся как на шарнирах.
Это был колченогий - так я буду его называть в дальнейшем – одна из самых удивительных и, может быть, даже зловещих фигур, вдруг появившихся среди нас, страшное порождение этой эпохи».
«Он принадлежал к руководящей партийной головке города и в общественном отношении для нас, молодых беспартийных поэтов, был недосягаем, как звезда. Между нами и им лежала пропасть, которую он сам не склонен был перейти. У него были диктаторские замашки, и своё учреждение он держал в ежовых рукавицах.
« Но самое удивительное заключалось в том, что он был поэт, причём не какой-нибудь провинциальный дилетант, графоман, а настоящий , известный ещё до революции столичный поэт из группы акмеистов, друг Ахматовой, Гумилёва и прочих, автор нашумевшей книги стихов «Аллилуйя, которая при старом режиме была сожжена и как кощунственная по решению Священного Синода. Это прибавляло к его личности нечто демоническое».
«Помню ещё отличное четверостишие колченогого того периода: «Щедроты сердца не разменяны, и хлеб – всё те же пять хлебов, Россия Разина и Ленина, Россия огненных столбов». Это и впрямь было прекрасное, хотя и несколько мистическое изображение революции».
«Первое время , между колченогим и нами не было никакой товарищеской связи. Но ведь и все же и мы, и он, кроме всего прочего, были поэты, то есть братья по безумию, так что мало - помалу мы не могли не сблизиться: ничто так не сближает людей , как поэзия».
«Он был ироничен, и терпеть не мог возвышенных выражений. Его поэзия в основном была грубо материальной, вещественной, нарочито корявой, , не музыкальной, временами даже косноязычной.…Но зато его картины были написаны не чахлой акварелью, а густым рембрандтовским маслом. Колченогий брал самый грубый, анти поэтический материал, причём вовсе не старался его опоэтизировать.
«Плоть» была страшная сила. В этих ни на что не похожих неуклюжих, стихах мы вдруг ощутили вечное отчаяние колченогого, предчувствие его неизбежного конца».
«Нам казалось, что ангел смерти в этот миг пролетел над его наголо бритой головой с шишкой над дворянской бородавкой на его длинной щеке. Я не буду цитировать ещё более ужасных его стихотворений, способных довести до сумасшествия. Нет, колченогий был исчадием ада».