Александра Херсонова

Катаев. Часть четыре.

Алмазный венец  Валентина Катаева .

«Вообще в этом сочинении я не ручаюсь за детали. Умоляю читателей не воспринимать мою работу как мемуары. Терпеть не могу  мемуаров. Повторяю. Это свободный полёт моей фантазии, основанный на истинных происшествиях, быть может и не совсем точно сохранившихся в моей памяти».

 

Валентин Катаев.

Часть 4.

Портреты, лиц  «не общего выражения». 

1.     «Конармеец».

Исаа́к Эммануи́лович Бабель.

Википедия: «Исаа́к Эммануи́лович Ба́бель (первоначальная фамилия Бобель, (12 июля 1894 , Одесса — 27 января 1940Москва) — русский советский писатель, переводчик, сценарист и драматург, журналист, военный корреспондент.

«Мы стремились в Париж. Не избежал этого и один из самых выдающихся  среди нас прозаиков – конармеец, тем более что он действительно  в качестве одного из первых  советских военных корреспондентов проделал польскую компанию вместе с Первой конной Будённого. Он сразу же и первый среди нас  прославился и был признан лучшим прозаиком не только правыми, но и  левыми. «Леф» напечатал его рассказ «Соль» и сам Командор на своих поэтических вечерах читал этот рассказ наизусть и своим баритональным басом  прославлял его автора  перед аудиторией Политехнического музея, что воспринималось как высшая  литературная почесть, вроде Нобелевской премии».

«Конармеец стал невероятно знаменит. На него писали пародии и рисовали шаржи, где он неизменно изображался в шубе с меховым воротником, в круглых очках местечкового интеллигента, но в будёновском шлеме с красной звездой и большой автоматической ручкой  вмести винтовки. Он, так же как и многие из нас приехал с юга, с той лишь разницей, что ему не надо было добывать себе славу. Слава опередила его».

« В Москве он  появился  уже признанной знаменитостью. Но мы знали его по ЮгРОСТЕ, где вместе с нами он работал по агитации и пропаганде, а так же в губиздате, где заведовал отделом художественной литературы и принадлежал к партийной элите  нашего города, хотя и сам был беспартийным. Его обожали все вожди нашего города как первого писателя».

« У меня  сложилось такое впечатление, что  ни ключика, на меня  он как писателей не признавал. Признавал он из нас одного прицелова.  Манера  его письма в чём-то сближалась с манерой штабс-капитана, и это позволило честолюбивым ленинградцам  считать, что  наш конармеец всего лишь подражатель  штабс-капитана. Ходила такая эпиграмма: «Под пушек гром, под звоны сабель от Зощинко  родился Бабель».

«Конармеец вёл загадочную жизнь.  Где он ночует, где живёт , с кем водится, что пишет – никто не знал. Скрытность была основной чертой его характера . Возможно, это был особый способ вызывать к себе дополнительный интерес. От него многого дали. Им интересовались. О нём охотно писали газеты. Горький посылал ему из Сорренто письма. Лучшие журналы охотились за ним. . Он был неуловим. Иногда не надолго, он показывался у Командора на Водопьяном, и каждое его появление было литературным событием».

 

2.      «Штабс-капитан».

Михаи́л Миха́йлович Зо́щенко

Википедия: «Михаи́л Миха́йлович Зо́щенко (10 августа 1894Санкт-Петербург— 22 июля 1958СестрорецкЛенинград) — советский писательдраматургсценарист и переводчик. Классик русской и советской литературы. Остриё его сатирических произведений направлено против невежества, мещанского самолюбия, жестокости и других человеческих пороков.

 

«Он был в несправедливой опале».

«Понимаешь, - сказал  он, по обыкновению нежно называя меня уменьшительным именем, - в последнее  время стараюсь не показываться на людях. Меня окружают, рассматривают, сочувствуют. Тяжело быть ошельмованной знаменитостью, - не без горькой иронии закончил он, хотя в его словах слышались и некоторые честолюбивые нотки»

 «Но вот что замечательно: впервые я услышал о  штабс-капитане  от ключика ещё в самом начале двадцатых годов, когда Ленинград ещё назывался Петроградом».

« Пока  мы ехали в высоком ,открытом старомодном автомобиле  в облаках душной белой крымской пыли от Севастополя до Ялты, мы сочлись нашим военным прошлым. Оказалось, что мы воевали на одно  и том же участке западного фронта, под Сморгонью, рядом с деревней Крево: он в гвардейской пехотной дивизии,  я – в артиллерийской бригаде. Мы оба были в одно и то же время отравлены газами, пущенными немцами летом 1916 года, и оба с той поры покашливали. Он дослужился до штабс-капитана, а я до подпоручика, хотя и не успел нацепить на погоны вторую звёздочку ввиду Октябрьской революции и демобилизации: так и остался прапорщиком. Хотя разница в чинах уже не имела значения, всё же я чувствовал себя младшим,  как по возрасту, так и по степени литературной известности».

 

«В мире блаженного бездействия  мы сблизились со штабс-капитаном, оказавшимся вовсе не таким  замкнутым, каким  впоследствии изображали его  различные мемуаристы, подчёркивая, что  он, великий юморист, сам никогда не улыбался и был сух и мрачноват»

«…Вскоре  слава писателя-юмориста  - бывшего штабс-капитана  - как пожар охватила всё нашу молодую республику. Штабс-капитан, не смотря на свою, смею сказать, всемирную известность, продолжал оставаться весьма сдержанными по - питерски  вежливым и деликатным человеком, впрочем, не позволявшим по отношению к себе  никакого амикошонства, если дело касалось «посторонних», то есть людей, не принадлежавших к самому близкому для него кружку, то есть «всех нас».

«У него были весьма скромные привычки . Приезжая изредка в Москву, он останавливался не в лучших гостиницах, а где-нибудь недалеко от вокзала и некоторое время не давал о себе знать, а сидел в номере и своим  чётким елизаветинским почерком без помарок  писал один  за другим несколько крошечных рассказиков, которые потом отвозил на трамвае в редакцию «Крокодила», после чего о его прибытии узнавала вся Москва».

«В гостях он был изыскано,  вежлив и несколько кокетлив: за стол садился так, чтобы видеть себя в зеркале, и время от времени посматривал  на своё отражение, делая различные выражения лица, которое ему, по-видимому, очень  нравилось».

«Он  деликатно и умело ухаживал за женщинами, тщательно скрывал свои победы и никогда не компрометировал свою возлюбленную, многозначительно называя ее по-пушкински N. N., причём бархатная бородавочка под  его губой вздрагивала как бы от скрытого смешка, а миндальные глаза делались ещё миндальнее».

«Степень его славы была такова, что  однажды, когда он приезжал в Харьков, где должен был состояться его литературный вечер,  к вагону подкатили красную ковровую дорожку и поклонники повели его , как коронованную особу, к выходу, поддерживая  под руки».

«Он, как и все мы грешные,  любил славу!».

 

3 .«Щелкунчик».

Осип Эмильевич Мандельштам.

Википедия : «О́сип Эми́льевич Мандельшта́м (14  января 1891Варшава — 27 декабря 1938Владивостокский пересыльный пункт Дальстроя во Владивостоке) — русский поэт, прозаик и переводчик, эссеист, критик, литературовед. Один из крупнейших русских поэтов XX века. Жертва сталинских репрессий. Реабилитирован посмертно «за отсутствием состава преступления»: по делу 1938 года — в 1956 году, по делу 1934 года — в 1987 году. Местонахождение могилы поэта до сих пор неизвестно.

 

«Например, щелкунчик   будет у меня, как и все прочие, с маленькой буквы, хотя он, может быть, и заслуживает большой буквы, но ничего не поделаешь: он сам однажды, возможно даже бессознательно, назвал себя в автобиографическом стихотворении с маленькой буквы: «Куда, как страшно нам с тобой, товарищ большеротый мой! Ох, как крошится наш табак, щелкунчик, дружок, дурак! А мог бы жизнь просвистать скворцом, заесть ореховым пирогом… Да, видно нельзя никак».

«Щелкунчик всегда колобродил».

« Он расхаживал по своей маленькой нищей комнатке  на Тверском бульваре, 25, во флигеле дома, где, когда то жил Герцен, горделиво закинув вверх свою  небольшую верблюжью головку, и в тоже время жмурился, как  избалованный кот, которого чешут за ухом».

«Я восхищался  тёмным смыслом его красноречивого синтаксиса, украшенного изысканной звукописью. Никогда до сих пор я не слышал  от него таким  безнадёжно-отчаянных стихов».

«Щелкунчик уже вступил  в тот роковой возраст, когда человек начинает ощущать  отдалённое, но уже заметное приближение старости, поредевшие волосы, не защищающие от оаного холодка, женский каблук, косо сточенный временем…»

« Холодок щекочет темя, и нельзя признаться вдруг,- и меня срезает время, как скосило твой каблук. Жизнь себя перемогает, понемногу тает звук, всё чего- то не хватает, что-то вспомнить не досуг. А ведь раньше лучше было, и, пожалуй, не сравнишь,  как ты прежде шелестела, кровь, как нынче шелестишь. Видно, даром не проходит шевеление этих губ, и вершина колобродит, обречённая на сруб».

«Я всегда смотрел на него, несколько манерно выпевавшего стихи, и чувствовал в них нечто пророческое , и головка щелкунчика с поредевшими волосами, с небольшим хохолком над скульптурным лбом казалась мне колобродящей верхушкой  чудного дерева. Он был уже давно одним из самых известных поэтов. Я даже считал его великим».

«Я пришел к щелкунчику и предложил ему сходить вместе со мной в Главполитпросвет, где можно было получить заказ на агитстихи. При слове агитстихи щелкунчик поморщился, но все же согласился…».

 «Он был  преувеличенного мнения о своей известности и, вероятно, полагал, что его появление произведёт на Крупскую  большое впечатление, в то время, как Надежда Константиновна, по моему глубокому убеждению, понятия не имела, кто такой «знаменитый акмеист».

«Был например случай, когда, встретившись с  щелкунчиком на улице, один знакомый писатель весьма дружелюбно  задал щелкунчику  традиционно светский вопрос: «Что новенького вы написали?». На что Щелкунчик  вдруг совершенно неожиданно, словно с цепи сорвался: «Если бы я что-нибудь написал новое, то  об этом уже давно бы знала  вся Россия! А вы невежда и пошляк, - закричал щелкунчик».

« Он был  преувеличенного мнения о своей известности и считал себя общепризнанным  гением».

 

4. «Колченогий».

Владимир Иванович Нарбут.

Википедия: «Влади́мир Ива́нович На́рбут (14 апреля 1888НарбутовкаЧерниговская губернияРоссийская империя — 14 апреля 1938Колымский крайСССР) — русский писатель, поэт и литературный критик, редактор, акмеист. Расстрелян в день своего 50-летия по постановлению тройки НКВД. Посмертно реабилитирован в 1956 году «за отсутствием состава преступления».

 

«В мою комнату вбежала нарядно одетая,   в модной шляпке, с сумочкой, даже, кажется, в перчатках дружочек,  а следом за ней боком, криво, как бы расталкивая воздух,  высоко поднятым плечом, прошел в дверь человек  в новом костюме и в соломенной шляпе-канотье – высокий, с ногой двигающейся как на шарнирах.

 Это был колченогий  - так я буду его называть  в дальнейшем – одна из самых удивительных и, может быть,  даже зловещих фигур, вдруг появившихся среди нас, страшное порождение этой эпохи».

«Он принадлежал к  руководящей партийной головке  города и в общественном отношении для нас, молодых беспартийных поэтов, был недосягаем, как звезда. Между нами и им лежала пропасть, которую он сам не склонен был перейти. У него были диктаторские замашки, и своё учреждение он держал в ежовых рукавицах.

« Но самое удивительное  заключалось в том, что он был поэт, причём не какой-нибудь провинциальный дилетант, графоман, а настоящий , известный ещё до революции столичный поэт из группы акмеистов, друг Ахматовой, Гумилёва и прочих,  автор нашумевшей книги стихов «Аллилуйя, которая при старом режиме была сожжена и  как кощунственная по решению Священного Синода. Это  прибавляло к его личности нечто демоническое».

«Помню ещё  отличное четверостишие  колченогого того периода: «Щедроты сердца не разменяны,  и хлеб – всё те же пять хлебов, Россия Разина и Ленина, Россия огненных столбов». Это и впрямь было прекрасное, хотя и несколько мистическое  изображение революции».

«Первое время ,  между  колченогим  и нами не было  никакой  товарищеской связи. Но ведь и все же и мы, и он, кроме всего прочего, были поэты, то есть  братья по безумию, так что мало -  помалу  мы не могли не сблизиться: ничто так не сближает людей , как поэзия».

«Он был ироничен, и терпеть не мог возвышенных выражений. Его поэзия в основном была грубо материальной, вещественной, нарочито корявой, , не музыкальной, временами даже косноязычной.…Но зато его картины были  написаны не чахлой акварелью,   а густым рембрандтовским маслом. Колченогий брал самый грубый, анти поэтический материал, причём вовсе не старался его опоэтизировать.

«Плоть» была страшная сила. В этих ни на что не похожих неуклюжих, стихах мы вдруг ощутили вечное отчаяние колченогого, предчувствие его неизбежного конца».

«Нам казалось, что ангел смерти в этот миг пролетел над его наголо бритой головой с шишкой над дворянской бородавкой  на его длинной  щеке. Я не буду цитировать ещё более ужасных его стихотворений, способных довести до сумасшествия. Нет, колченогий был исчадием ада».

 

 

Добавить комментарий

ПЯТИОЗЕРЬЕ.РФ