Александра Херсонова

 

Катаев в ГЭ.

Александр  Солнцев.

Алмазный венец  Валентина Катаева.

 

Интрига от Валентина Катаева.

 

Книга Валентина  Катаева «Алмазный мой венец»  - воспоминание о прожитых годах, о  пути в литературу друзей-товарищей,  о неповторимом времени  20-30 годов.  О времени быстротекущем,  тем не менее, подгоняемым Маяковский знаменитой фразой: «Время, вперёд!».  Удивительно, что  товарищи «по цеху», о которых рассказывает Катаев, если  и не все стали знаменитыми, то  получили, всероссийскую известность,  безусловно.

В. Катаев: ««Я хотел, но не успел проститься с каждым из них, так как мне вдруг показалось, будто звездный мороз вечности сначала слегка, совсем неощутимо и не страшно коснулся поредевших серо-седых волос вокруг тонзуры моей непокрытой головы, сделав  их мерцающими как, алмазный венец».

Повествование снабжается  интригой.  Катаев предлагает читателю игру. Игру – «угадайку». Он не называет писателя  по  фамилии, а  наделяет характерным  «прозвищем» (или  упоминает его произведение),  а вы, уважаемый читатель, попробуйте догадаться, о ком идёт речь.  Однако, по неведомым соображениям  «прозвища» пишутся Катаевым  с маленькой буквы.  При том, что относятся к большим и  даже великим  творцам.  Автор этих строк, как  и  положено, пишет  имена  героев с большой буквы.

…Перед нами занимательная игра  для тех, кто  готов   играть по правилам Катаева. Например, если  писатель увлекался  общением с птицами, то получал прозвище «птицелов», если  отличился  как герой  Гражданской войны, то именовался  «конармеец» и т.д.

 

В.Катаев пишет: «Не могу взять грех на душу и назвать их подлинными именами. Лучше всего дам им прозвища, которые буду писать с маленькой буквы, как обыкновенные слова: ключик, птицелов, эскесс…Исключение сделаю для одного лишь Командора».

 

 Книга, как воровка Времени.

 

При всём уважении  к  замечательным  писателям и поэтам, а так же  к их произведениям, автор этих строк  оказался  не  в силах играть   по правилам установленным  Катаевым: что-то угадывалось сразу, что- то после  трудных раздумий, что-то совершенно не  угадывалось.  Тогда  приходилось искать  подсказку  в Интернете, «забивая» в поисковую строку  образчик   творчества писателя.  Как это было, например,  со стихами  ранее мне неизвестного Семёна Кассельмана.

 

Есть книги, которые берёшь в руки  с  равнодушием,  с отсутствием  каких-либо эмоций  и  предчувствий. Берёшь, для знакомства.

Кое- как читаешь книгу, и так же, без последствий для себя, несёшь   книгу в библиотеку.  Через  неделю забываешь и автора,  и то, что книга прочитана.  И это  случается   не редко. Жаль потерянного, «убитого» времени, которого и так не хватает.  И себя «изнасилованного» негодной книгой, причём по  собственному согласию.

 

Счастливая встреча.

 

 Но есть книги  иного рода. Редкого рода. С первых  страниц чтения создаётся ощущение, что книга  написана лично для тебя, как бы  обращена к тебе. Это твоя книга.  И понимаешь: тебе несказанно повезло.  Произошло  нечто,    равносильное  встречи с любимой женщиной.  Подобное   чувство  автор испытал, читая книгу Валентина Катаева «Алмазный мой венец».  Увы,  встреча с книгой произошла  поздновато.  Это была поздняя  любовь. И  всё же   она  состоялась и  это главное.  О чём же намерен рассказать читателю автор, чем поделиться? 

 

Пожалуй, тем, что узнал для себя нового (или знал понаслышке),   при том,  что   писатели, о которых рассказывает Катаев,   близки автору по духу,  а рассказывать о близких и хороших  людях – истинное удовольствие.

Однако, как же выстроить повествование? В каком порядке расставлять лица, обозначенные Катаевым.  Это будет порядок, определённый  самим Катаевым: ключик, птицелов, эскесс, друг.  И, далее,  по мере «поступления».  Остаётся добавить, что с целью оживления текста , автор  приводит на  писателей  впечатляющие шаржи.

 

 Портреты, лиц  «не общего выражения».  

1.    «Катаич». 

Валентин Петрович Катаев.

 

 Валенти́н  Петро́вич Ката́ев — русский советский писатель, поэт, киносценарист и драматург, журналист, военный корреспондент. Главный редактор журнала «Юность» (1955—1961).

 

«Теперь из всей нашей странной республики гениев, пророков, подлинных поэтов и посредственных стихотворцев, ремесленников и неудачников остался, кажется,  я один. Почти все ушли в ту страну вечной весны, откуда нет возврата.  Нет возврата!».

 

 

Будучи любителем поэзии и сам  в молодые годы пробовавший «перо»,  я конечно  же  знал, что В.П. Катаев  являлся редактором журнала «Юность», что у него начинали Е. Евтушенко и Б. Ахмадулина .  Знал, что  Катаев  известен как  общественный  деятель, помогавший многим  начинающим    литераторам. Но, книг Катаева не читал.  И теперь задаю себе вопрос: как такое могло произойти?   Зато с удовольствием  смотрел кинофильмы, поставленные  с участием Катаева: «Цирк», «Время, вперёд!» и, конечно же,  «Сын полка».  Слышал о том, что Катаев причастен к написанию знаменитого романа «12 стульев». Вот, пожалуй,  и все мои   скудные познания о писателе Катаеве. Тем более удивительно, что книгу «Алмазный мой венец» я воспринял как написанную лично для меня. Рассказывая о себе Катаев, по понятной причине,  не  мог   назвать своё «прозвище» .  Иногда   упоминает о себе  ласково:  «Катаич». Именно так  Валентина Петровича называли друзья.

 «Прочтение  «Алмазного венца»  многое расставило по своим  местам, пополнило  недостающие знания,  в частности,  прояснило  вопрос о  соавторстве  Катаева в  написании «12 стульев».  Оказывается,   главную идею романа Ильфу и Петрову подсказал именно Катаев! 

 

«Солнце  и голод  превращали нас ещё при жизни в мощи. Мы чувствовали себя святыми. Может быть, мы и впрямь были святыми?»

 

 « Уверенность в себе как в будущем писателе  была свойственна большинству из нас. Когда, например, мне было  лет девять, я  разграфил школьную тетрадку  на две колонки, подобно однотомному собранию сочинений  Пушкина, и с места в карьер стал писать полное собрание  своих сочинений, придумывая их тут же все подряд: стансы, эпиграммы, повести, рассказы и романы. У меня никогда не было ни малейшего сомнения, в том, что я родился писателем».

 

« Для меня Пушкин -  великое произведение природы вроде грозы, бури, метели, летучей гряды облаков,  лунной ночи, чувыканья соловьев, даже чумы».

 

 «Говорю одно, вижу другое, представляю третье, чувствую четвёртое,  не могу вспомнить пятое, и всё это совмещается с тем  материальным миром, в сфере которого я нахожусь в данный миг».

 

 « Писатели  18 века – да и 17 были в основном повествователи. 19 век украсил голые ветки  повествования цветными изображениями. Наш век  - победа изображения над повествованием. Изображение присвоили себе таланты и гении, оставив повествование остальным. Метафора стала богом, которому мы поклоняется. В этом есть что-то языческое. Мы стали язычниками. Наш бог - материя…Вещество…»

 

 Однако, вернусь к вопросу  почему   оказался знаком с книгами Катаева. Причина  пробела мужественно  озвучена  самим Катаевым.   Причина,  которую  «старик  Маршак», правда,   в разговоре с другим писателем, определил  так: «Голубчик, мало тяги!».  

 

 «Он  (Юрий Олеша) был не только любителем красивых фамилий, но так же и большим фантазёром. Кроме того, у него была какая- то тайная теория узнать характер человека  по ушам.  Уши определяли его отношение к человеку.  Дурака он сразу видел по ушам. Умного тоже. Честолюбца,  лизоблюда,  героя, подхалима,  эгоиста, лгуна, правдолюбца, убийцу    всех он  узнавал по ушам,  как графолог узнаёт характер человека по почерку.  Однажды, я спросил его, что говорят ему мои уши… 

Он помрачнел и отмолчался. Я никогда не мог добиться от него правды. Вероятно,  он угадывал во мне что-то ужасное и не хотел говорить. Иногда, я ловил его мимолётный взгляд  на мои уши. Бунин говорил, что у меня уши волчьи. Ключик ничего не говорил. Так я никогда не узнаю, что ключику мои уши открыли какую то самую мою сокровенную тайну, а именно то, что я не талантлив. Ключик не хотел нанести мне ту рану».

 

Признаться принародно  в собственной несостоятельности? На это надо иметь мужество! А так же редкую взыскательность и  внутреннюю силу.  Так поступают люди  талантливые, или близкие к таковым. При  том, что всё, конечно, относительно. Не знал я и того, что один из авторов культового романа « 12 стульев»   по фамилии Петров -  родной брат  Катаева. Он служил в уголовном розыске Одессы,  и Катаев, как и других   земляков,  спасая от  неминуемой  гибели,  «вытащил» брата   в Москву. Потому, что был   человеком сердечным,  благожелательным и благотворительным   и уж в чём-чём, а в этом,   безусловно, был талантлив. Любопытно, что оказавшись в Москве,    Петров категорически отказывался  стать писателем,  и  Катаеву приходилось насильно заставлять брата  «пробовать перо». Буквально через  слёзы. И это будущего гения «12 стульев»!

 

Вот как вспоминает Катаев о тех, кто написал великий  роман: «Почему я выбрал своими неграми   именно их – моего  друга и моего брата? На это трудно ответить. Тут, вероятно, сыграла известную роль моя интуиция, собачий нюх на таланты, даже ещё не проявившиеся в полную силу».

Отсюда, например,  становится,   ясно, что под прозвищем  друг, скрывается  это не кто иной,  как Илья Ильф.

 

2.    «Ключик .

 

Юрий Карлович Олеша.

 

Ю́рий Ка́рлович  Оле́ша   - русский советский писатель; киносценарист, поэт и драматург, журналист. Одна из ключевых фигур одесского литературного кружка 1920-х годов.

 

Начать, повествование Катаева, видимо,  следует с  воспоминания  о лучшем друге, о неразлучном с ним  Юрии  Олеши. Понятно, что более всего  написано именно о  нём. Но почему    выдающийся писатель  именуется ключиком? Пояснение Катаева, что первая буква имени «Ю» похожа не  ключик, мне кажется  сомнительным. Здесь всё серьёзнее.  Версия такова: Олеша стал ключиком потому, что   ему легко открывалось многое из того,  чего  не могли ни видеть, ни чувствовать, ни знать другие. Что не могли открыть ни в себе, ни в окружающей действительности.  И Катаев это подсознательно чувствовал. Потому и ключик.  И надо сказать, золотой ключик.  Однако, до какой степени?  А вот до какой. Однажды, Олеша сказал: «В меня что-то вошло».  Как оказалось,  действительно вошло. Вошёл  в сердце инфаркт и ключик  обнаружил его раньше врачей. Ещё пример.

 

 «Однажды, мы стояли  с ним на остановке, ожидая трамвая, скажем номер 23. Ты напрасно решил ехать со мной, говорил ключик с раздражением. 23 номер никогда не придет. Я это тебе предсказываю. Трамваи меня ненавидят. В этот миг в отдалении появился  вагон трамвай № 23. Я был в восторге. Грош цена твоим предсказаниям - сказал я.

Но,  не доехав до нас два десятка шагов, трамвай остановился, немного постоял и поехал назад, попятился, как будто его притягивал  сзади какой-то магнит, и наконец, скрылся с глаз».

 

«Теперь, когда всё это кануло в вечность памяти, я понимаю, что меня с ключиком связывали какие - то тайные нити, может быть, судьбой с самого начала нам было предназначено стать вечными друзьями-соперниками или даже влюбленными  друг в друга врагами.  Судьба дала ему, как он однажды признался во хмелю,  больше таланта, чем мне, зато мой дьявол был сильнее  его дьявола. Что он имел в виду под словом «дьявол», я так уже никогда и не узнаю. Но, наверное, он был прав».

 

«Вообще, взаимная зависть, крепче, чем любовь, всю жизнь привязывала нас друг к другу, начиная с юности. Однажды ключик сказал мне, что  не знает более сильного  двигателя творчества, чем зависть. Я бы согласился с этим, если бы не считал, что  есть ещё более могучая сила: любовь. Но не просто любовь, а любовь неразделённая, измена или просто любовь не удачная, в особенности любовь ранняя, которая оставляет в сердце рубец на всю жизнь.  В истоках творчества гения ищите измену или неразделённую любовь. Чем опаснее нанесённая рана, тем гениальнее творения художника, приводящее его, в конце концов, к самоуничтожению».

 

 

 «Он давал своим возлюбленным красивые имена, так как имел пристрастие к роскошным словам».

 

 «Как и подавляющее  большинство поэтов   нашего города,    ключик вырос из литературы западной».

 

«Ключик упорно настаивал, что Вертинский  - выдающийся поэт, в доказательство чего приводил строчку: «Аллилуйя, как синяя птица».

 

 «Гений должен уметь ограничивать себя, а главное,  уметь выбирать. Выбор  -  это душа поэзии».

 

«Поэзия – дочь воображения. А может быть наоборот: воображение дочь поэзии».

 

«Ключик всю жизнь горевал, что ему так и не посчастливилось сиять на мраморной доске  золотом  рядом с Врубелем».

 

«Сравнить  ключика с Бетховеном – это всё равно, что сказать, соль похожа на соль».

Устами Катаева «глаголет истина».   По этому поводу автору вспоминаются истории любви Владимира Маяковского,  Ивана Бунина, Бориса Пастернака, Генриха Гейне.  Да  кое-что из собственной жизни. Видимо,  Катаевым затронута тема  закона природы.

 

3.    «Птицелов».

 

 Эдуард  Георгиевич  Баграцкий.

Эдуа́рд Гео́ргиевич Багри́цкий (настоящая фамилия — Дзю́бинДзюбан; — русский поэт «Серебряного века»переводчик и драматургхудожник-график.

 

«Я и глазом не успел моргнуть, как имя птицелова громко прозвучало на московском Парнасе. Молва о нём покатилась широкой волной. И моя слабенькая известность сразу же померкла рядом со славой птицелова».

«Желая поднять птицелова в глазах знаменитого королевича, я сказал, что птицелов настолько владеет стихотворной техникой, что  может, не отрывая карандаша от бумаги, написать настоящий классический сонет на любую заданную тему. Королевич заинтересовался и предложил птицелову тут же, не сходя с места, написать сонет на тему Пушкин».

 

Что получилось у «птицелова» Катаев  вспомнить не мог, но у «королевича» на обложке  журнала «Современник» получилось следующее:

«Пил я водку, пил я виски, только жаль без вас Быстрицкий! Мне не нужно адов, раев, лишь бы Валя жил Катаев. Потому нам близок Саша, что судьба его как наша». Есениным написано было Быстрицкий, а надо было  Багрицкий.

 

« У птицелова всю жизнь была страсть сначала к птицам, а потом к рыбкам. Его комната в Одессе была заставлена  клетками с птицами, пух, и шелуха птичьего корма летали по комнате, наполненной птичьими криками. В Москве же страсть к птицам  перешла в страсть к рыбам,  и  в комнате птицелова появились аквариумы, в которых среди водорослей и пузырьков воздуха плавали тени тропических рыб, а птицелов сидел возле них на кровати, поджав ноги,   в расстёгнутой сорочке и кальсонах и читал своим ученикам свои и чужие стихи, временами кашляя и дыша дымом селитреннего порошка.

 

«Примерно за полтора года до самоуничтожения королевича  мне удалось вытащить в Москву птицелова. Казалось, что подобно эскессу, он навсегда останется в Одессе, ставшей Украинским городом. Он уже был женат на вдове военного врача. У него недавно родился сын. Он заметно пополнел и опустился. Жена его, добрая женщина, нежно его любила, берегла, шила из своих старых платьев ему толстовок. Но стихи для души писать не бросил. По-прежнему в небольшой комнате с крашеным полом, среди сохнувших детских пеленок и стука швейной машинки, среди птичьих клеток, его окружали  молодые поэты, его страстные и верные поклонники, для которых он был божеством. Приехав из Москвы и увидев эту картину, я понял, что оставаться птицелову в Одессе невозможно. Он погибнет. Ему надо немедленно переезжать в Москву, где  уже собрался весь цвет  молодой русской советской литературы, где гремели имена прославленных поэтов, где жизнь била ключом, где издавались русские книги и журналы».

И хотя  с большими препятствиями и нежеланием птицелова ехать в Москву,   они всё же поехали…

 4.  «Эскесс».

Семён Иосифович  Кессельман.

Семён Ио́сифович (О́сипович) Ке́сельман - русский поэт «Серебряного века», представитель юго-западной, левантийской или, иначе, одесской литературной школы.

 

 «Он был поэт старшего поколения,  и мы,  молодые,   познакомились с ним в тот жаркий  летний день в полутёмном зале литературного клуба, в просторечии «литературки»,  куда  Петр Пильский,  известный критик, пригласил через газету всех начинающих  поэтов,  с тем,  что бы, выбрав из них лучших, потом возить их на показ по местным лиманам и фонтанам, где они должны были читать свои стихи в летних театрах». …

 

«Эскесс уже тогда был признанным поэтом   и, сидя на эстраде с полупьяным Пильским,  выслушивал наши стихи и выбирал достойных.  На этом отборочном собрании, кстати говоря, я и познакомился с птицеловом и подружился с ним на всю жизнь».

 

« Конечно, в  строчках «Воздух ясен, и деревья голы»,  как у нас принято было говорить, «переночевал Диккенс», поразивший однажды воображение автора, а потом через его стихи поразил воображение многих других, в том числе и моё»…  Я думаю, что он считал себя гениальным  и носил в бумажнике письмо от самого Александра Блока, однажды похвалившего его стихи. Несмотря на его  вечную иронию, даже цинизм,  у него иногда делалось такое пророческое выражение лица, что мне становилось страшно за его судьбу».

 

«Эпиграмма  на   эскесса   птицелова: «Мне мама не даёт ни водки, ни вина. Она твердит: вино бросает в жар любовный.  Мой Сёма должен быть как камень хладнокровный, мамашу слушаться и не кричать со сна».

 

«У него было как бы смазанное жиром  лунообразное  со скептической еврейской улыбкой лицо. Он был горд, ироничен, иногда высокомерен и всегда беспощаден  в оценках, когда дело касалось стихов. Он был замечательный пародист, и я до сих пор помню его пародию на входившего тогда в моду  Игоря Северянина:

 «Кто говорит, что у меня есть муж, по кафедре истории прозектор. Его давно не замечаю уж. Не на него направлен мой прожектор. Сейчас ко мне придёт один эксцесс, так я зову соседа с ближней дачи, мы совершим с ним сладостный процесс сначала так, а после по-собачьи».

 

Продолжение следует.

 

 

Добавить комментарий

ПЯТИОЗЕРЬЕ.РФ